Валерий Есенков - Отпуск

Однако он только вспыхнул и уже угасал. Способность мыслить реально и трезво тотчас воротилась к нему. Он собой овладел, на помощь явилась привычная выдержка светского, получившего хорошее воспитание человека. Он заговорил легко, но бесцветно и вяло, словно бы сообщал ничтожные пустяки, но от волнения всё ещё переигрывал, ужасно тянул:

– Никто не знает ещё… вам скажу… Есть у меня и другой… роман не роман… а так… что-то есть… Героем выбран художник. Талант у него, быть может, огромный… ну, скажем, как у нашего милейшего Боткина, что ли, не знаю ещё… только талант у него, без сомнения, есть… А он талант свой растрачивает впустую, на безделки, на пустяки, не умеет сосредоточить себя, то распалится на миг, то недели, месяцы ждет вдохновения…

Точно мстительное чувство охватило его. Старый замысел раскрывался широко, необъятно. Он начинал понимать, что не только гордыня толкнула его на столь редкую для него откровенность, что тема в самом деле таит возможности богатейшие, что хвалиться нехорошо, да было, было чем похвалиться. Он сосредоточил и тем смирил свои чувства. Тон его речи сделался почти безразличен:

– Ненужный он, лишний, как всякий талант, не производительный, не производящий того, что должен произвести. Повсюду, всегда нужны лишь истинные, то есть созидающие, творящие, совершившие свое призванье художники кисти, слова, резца…

Он споткнулся. Иван Сергеевич подхватил оживленно:

– Да у нас лишние все, если Пушкина, Гоголя не считать! Одни самородки! Я, говорит, школы не кончил, в университете лекции пропустил из презрения к известной профессорской глупости, да это мне ничего, я, говорит, и так всё смогу, ещё получше других, только бы мне захотеть. И в самом деле, глядишь, стишок сочинил, рассказишко выкинул, этюдик намалевал, романсик брякнул на расстроенных фортепьянах, на сцене даже в толпе бессловесных гостей побывал. И все кругом только: ах, ах! Ведь надо же! Ведь до всего сам дошел! Намекни, что не Шекспир, не Моцарт, даже не Лист. Руками замашут: те, закричат, годами учились черт знает чему, а этот-то, наш-то, свой брат, русский мужик, проник едва грамоте, а какие штуки творит, что ведь на его-то месте все их Шекспиры и Моцарты и рта бы не посмели раскрыть. Ну, и согласишься: точно, не раскрыли бы, чтобы от стыда не сгореть. А потом, как водится, после истошных поздравлений и криков, самородок запьет, от нищеты своего интеллекта, всякое серьезное дело напрочь забросит, систематический труд проклянет, начнет хвастаться всем, что у него, изволите видеть, запой, да и захлебнется в какой-нибудь луже или опрокинет на себя самовар. И отыщутся всенепременно энтузиасты, которые памятник ему захотят возвести, когда о памятнике Пушкину и Гоголю нет ещё и помина, на том достаточном основании, что не захлебнись самородок в своем же дерьме, кипящего самовара не опрокинь, он ещё и не такие штуки мог сотворить. Черта – поразительная!

В Тургеневе ему особенно нравилось именно светское воспитание, которое многие считают поверхностным, но которое, по его наблюдениям, вырабатывает много хороших сторон, не мешая ни глубокому образованию, ни даже учености, не дает заглохнуть свойствам порядочности и учит скрывать не одни свои недостатки, а даже достоинства, что особенно приятно и важно в общении с другими людьми, когда светски воспитанный человек словно бы отодвигает себя, делает всё для другого, жертвует всем, как только что Тургенев с таким изяществом жертвовал ему свои наблюдения и свои мысли по поводу их, однако эти мысли не принадлежали Ивану Сергеевичу, с этим он согласиться не мог, эти мысли он выжил сам своим опытом, своей болью. Тут Иван Сергеевич, будто бы знавший многие из них наперед, показался ему подозрительным, шельмоватым и скользким, и надо бы было молчать, для чего доверяться, зачем в самом деле жертвовать свои наблюдения, ведь Тургенев не жертвует, ведь Тургенев только делает вид, как подобает светскому человеку, только поворачивается к нему приятнейшей своей стороной, а в действительности говорит даже о чем-то ином. Однако уже вдохновение властвовало над ним. Он не успел обдумать свои подозрения. Он всё постороннее отбрасывал как рухлядь и сор. Тайное восхищение собственными богатствами ободряло его. Он продолжал с наслаждением:

– Я назову его Райским. Картины он пишет, не учась анатомии. Для романа делает беглые зарисовки, о сюжете не имея ни малейшего представления. Лепить собирается, не постигнув искусство ваяния. Он и добр необыкновенно, и будущей вечной гармонии мастак помечтать, и прогресс приветствует всюду. Только и есть в нем пустяковейший с виду изъян: дела никакого не делает, всё у него так и остается только началом, а ведь начать вздор, начать чепуха, только истинный, непременно упрямый творец от начала приходит к концу. В жизни, в ней ведь надо творить!..