Валерий Есенков - Отпуск

Он подумал, что надо заканчивать беспокойный, волнующий разговор, вежливо проводить свою случайную даму домой и остаток дня благоразумно провести одному: завтра снова садиться за труд.

Однако сил не хватало, чтобы оборвать и уйти. Много лет мечтал он о женщине, которая поняла бы своим чутким сердцем, по достоинству оценила его, не выше, но и не ниже того, что он есть, которая своим светлым умом постигла бы нестерпимую муку служебного долга, литературных трудов, размышлений над основами жизни, над смыслом преходящего бытия, которая немым восхищением, осторожной заботой, искренней лаской помогла бы вынести и долг и труд и раздумья над жизнью, но женщины приходили и уходили, едва он начинал понемногу раскрываться для них и чуть ли не в тот самый миг прозревал, что ошибся, что раскрываться перед ними нельзя.

После них оставалась острая, непрерывно растущая боль, и сердце заныло, точно воспоминание возвращало, обновляя, её. Ни одной из тех женщин он не увидел в воображении, тоже усталом, только бескровные, зыбкие тени их теней. Всех женщин он угадывал в этот миг как одну. Горесть неизбежного отчуждения, которую они когда-то заставили его пережить, снова жгла и томила его, предупреждая о том, что и эта не лучше других, однако его согревала улыбка её, и он, усталый и взвинченный, надеясь ухватиться хотя бы за эту улыбку, чтобы выдержать так странно сложившийся отпуск, взволнованно объяснил:

– Ещё пишут потому, что остро, болезненно, живо чувствуют то, что окружает тебя. Одно слово, сказанное грубо, небрежно, некстати, может сразить наповал. Иногда приходится прятаться от людей, чтобы спастись от жестокости, часто невольной, привычной, неприметной для них и потому бесконечной. И спасаешься, видимо, в творчестве, как спасся Гете, возвратившись из Вецлара полубезумным, когда его гению Лота предпочла посредственного чиновника и когда он, вместо того, чтобы пустить себе пулю в лоб, создал «Страдания юного Вертера», гениальную вещь, центральную книгу эпохи, в которой все молодые люди вдруг узнали себя. Другого выхода в таких случаях, может быть, не дано.

Она на ходу чуть прижала к нему свое горячее тело. Снизу взглянули её странные, близко поставленные глаза. Рот приоткрылся восторженно.

В нем тотчас смешались надежды, догадки, сомнения. С каким отчаяньем он кинулся их разбирать, по привычке прибегая к анализу. Он припомнил изменения её больших серо-сине-зеленых глаз, недомолвки, комплименты, улыбки. Он повторял все вопросы, все ответы её, перебирал оговорки, во всем отыскивал тот скрытый смысл, по которому можно разгадать приблизительно верно строй и напевность души, всегда затаившейся, всегда от постороннего глаза укрытой.

Почему он интересует её? Что она поняла в его первой книге? Что именно и как много ей можно доверить? Она в самом деле добра?

«Ввести её в курс своих дел, рассказывать ей всякий свой замысел, читать каждую написанную страницу, делиться мыслями, советоваться всегда и во всем! Ни одного письма не отправить без её одобрения, ни одного визита не нанести без её согласия на него, ни одного человека не принять против воли её и в то же время оставаться свободным! Счастье неслыханное, небывалое, невозможное! Именно, именно… невозможное…»

Так представлялись ему счастливые отношения с женщиной. Иных ему было не надо. Без этого счастья в отношеньях любви была пошлость и грязь.

Но он убедился давно, что его требованья слишком чрезмерны, что счастье этого рода невозможно, недостижимо, неслыханно, а счастье было так необходимо ему!

Он колебался.

Может быть, отступить, может быть, согласиться на меньшее, может быть, довольно ему страдать и метаться на старости лет, не пора ли перестать истязать одинокую душу? Разве без этого непременно пошлость и грязь?

Он бы помирился на том, чтобы она приняла его долг, приняла неосуществленные замыслы в самых общих чертах, хоть наполовину смогла уловить хоть его размышлений и не умирала от скуки над тем, что удавалось ему с таким трудом написать, или в те мрачные дни, когда приходилось читать почти ненавистные корректуры. Пусть бы не нашлось у них общих друзей, пусть бы он не посвящал её в содержание писем, пусть бы она отправлялась с визитами, к кому и когда захотела, только бы не таиться, как он таится от всех, сбросить маску, показать себя без стеснения, только бы знать, что она не примет его за другого, не истолкует превратно его искренних слов, не насмеется над задушевными мыслями, только бы душа в лад отвечала душе.