Валерий Есенков - Отпуск

– Так… пустяки…

Она засмеялась лукаво и звонко:

– «Сон Обломова» – не пустяки!

Он глядел себе под ноги, шевеля концом трости сухую сосновую шишку, уронив удивленно, словно бы только сию минуту узнал:

– Ах, да…

Она указала острием сложенного зонта на пенек, походивший на стул, с длинной спинкой от давнего слома:

– Если в этой тишине сильнее работает творческий ум, я бы вас здесь посадила, дала бы бумагу, перо и приказала бы вам писать, а сама приносила бы табак и бед, лишь бы вы не уходили отсюда.

Он был растроган, в её словах улыбнулось желанное. Никогда ещё творчество, женщина, тишина не могли в его представлении сойтись воедино. А тут… Боже мой!..

И представилось, как он восседает на старом пеньке в одном жилете, без сюртука, закатав рукава, точно какой-нибудь лесоруб, и его творческий ум, наконец-то освобожденный от мелких забот повседневности, рождает книгу за книгой, а женщина, в легкой юбке до пят, в кофточке белой, с маленьким узелком в загорелой широкой крепкой руке, несет здоровый, простой, для его больной печени исключительно полезный обед.

Он точно задумался, потихоньку надел привычную маску и отмахнулся, безразлично и вяло:

– Ну, какой же творческий ум…

Обхватив его руку пышущими жаром руками, она заглянула в глаза, которых он отвести не успел, и спросила, не замечая или делая вид, что не видит, до чего смущает его:

– Бабье у меня любопытство, Иван Александрович, однако давно хочу знать, как это пишут все эти книги, вот вы, например?

От её жарких рук по телу прошел томительный холод, сердце часто забилось, запылало в сладко замутившейся голове. Он попробовал пошутить и ответил с неудовольствием, мрачно:

– По бумаге пером, как и все.

Загадочно улыбаясь, она протянула, не веря ему:

– Как все?..

Он же беспомощным истуканом стоял перед ней. Похоже, она могла делать с ним, что хотела. И какая бы его ждала благодать? Он бы отдыхал под её воркованье, позабыв утомительный, до утра отложенный труд. Он поклялся бы ей в любви и верности до последнего вздоха. Только стоило ей намекнуть, стоило только ещё раз подкупающе улыбнуться…

И она улыбнулась и уже шутила в ответ:

– Я вот тоже пером… в расходную книгу…

Стало досадно, что своей шуткой она испортила ему этот миг, однако слова её льстили его самолюбию, и лесть была очень приятна, и он простил ей её недогадливость и тоже шутливо сказал:

– Ну, вы же знаете, коли пишете сами.

Губы её приоткрылись, сверкнули крупные белые зубы. Она возразила, и в её голосе прозвучало негодование:

– У вас «Обыкновенная история», у вас «Сон Обломова», а у меня…

Охваченный суеверием, он решительно оборвал, не совсем разбирая, что именно она говорит:

– Никакого «Обломова» нет! Полноте вам!

Она отмахнулась уверенно:

– Так будет!

Он вздрогнул. Его так и потянуло послать её к черту и три раза плюнуть через плечо.

Если бы знала она… испытала… откуда ей знать?..

Она повторила веско и властно, кажется, уловив его содроганье:

– «Сон Обломова» есть, должен быть и «Обломов».

Он вздрогнул опять, но в душе его потеплело. Он становился спокойней и проще, точно её убежденность передавалась ему. Она становилась всё ближе. Он мог бы открыть ей, что пишет уже, что третья часть уже в самом разгаре, что уже написано важнейшее, самое главное место, которое выразит, может быть, всю его философию жизни, весь смысл бытия… почти весь… хотя бы отчасти… и куда-то высоко поставит роман, но… не представлял, для чего ей всё это знать и не находил простых, подходящих к случаю, доходчивых слов. Странная стеснительность, сомненье в себе гасили естественное это желание, и не поворачивался язык всего два слова сказать: «Я пишу».

Он молчал и шел рядом с ней, куда она шла.

Пройдя шагов десять, она попросила его:

– Все-таки расскажите, как пишутся книги.

Ропот и радость так и вспыхнули, так и смешались, невообразимо смущая его. Хорошо, но искренне жаль, что не надо говорить об «Обломове», ещё лучше перевести разговор, однако ни разум, ни голос не повиновались ему, и он искренне начал, ужасаясь, что решился это сказать:

– Поверьте, я много думал о том, как пишутся книги, и сам понять не могу…

Восхищение мерцало в её больших, таких странных глазах. Она возразила:

– Не может этого быть. Я не верю.

Он обмирал и все-таки продолжал, уверяя себя, что уж начал, так нельзя замолчать:

– Я просто живу, как и все. Я сам и среда, в которой родился, воспитался и вырос, всё это помимо сознания, само собой откладывается в воображении, как зеркало отражает пейзаж за окном, как в небольшом озерце отражается иногда громадная обстановка: и опрокинутое над ним небо, с узором облаков, и деревья, и гора с каким-нибудь домом, и люди, и звери, и суета, и неподвижность, и эти всадники, и муравьи, а потом вдруг наружу просятся все, и я беру и пишу их, как вижу.