Иван Арсентьев - Буян

Кузнецову возражали делегаты-железнодорожники:

— Если мы отступимся от своей программы, — враги воспрянут духом.

Интеллигентный представитель союза — румянощекий чиновник, поглаживая колени, сказал раздумчиво:

— С этим восьмичасовым днем еще много хлопот впереди. Боюсь, как бы рабочие сами от него не отказались. Заработок-то упадет?..

«Рабочий день, повышение жалованья, страхование… О земле — ничего», — подумал Евдоким с неприязнью и вышел в коридор. — А ведь и на самом деле может так быть: удовлетворит правительство интересы этих делегатов, и они забудут про Учредительное собрание и про демократическую республику. Нет, как ни говори, а наши мужики буянские глубже видят и понимают что к чему. Возьмут власть — значит, все возьмут».

Евдоким стоял у окна, глядел на хлопья пара, отброшенные ветром до середины полосы отчуждения, на мелькающие снизки грачей меж столбами, на полоски нив, кажущихся издали кусками ржавого железа.

«Нет, — думал он, — я не остановлюсь на полпути. Если революция не дает мне земли — я сам ее возьму. Сметем всех, кто помешает. И тогда»… — Евдоким усмехнулся мечтательно. Позавчера Аннушка посмотрела на него глубокими потемневшими глазами, затуманилась думой, видно, старалась сказать свое, тайное, особыми словами, но не смогла, прошептала только, припав головой к его плечу: «Понесла я от тебя, Доня… Сын, будет, чую…» Вот оно как! Неужто на самом деле сын Евдокима Шершнева родится гражданином свободной России? Верилось и не верилось.

Из кармана куртки торчала бумажка. Евдоким развернул ее. Это листовка, которые раздавали в городе перед отъездом. «Вставай, народ рабочий!» — называлась она. В ней писалось о расстреле демонстрации 13 октября возле почтамта.

«Революционный пролетариат Самары обращается ко всем рабочим России с призывом вооружаться и восставать за свою рабочую волю».

В листовке слово и к крестьянам:

«Идите с нами, рабочими, отвергайте Государственную думу! Несите силы, деньги, оружие для восстания!»

А в конце оригинальная приписка, похожих на которую никогда раньше не встречалось.

«Так говорю я вам, товарищи, именем Самарского пролетариата. Все, к чему зову, — решено на многотысячных собраниях». И подпись: «Председатель собрания революционной Самары, член РСДРП».

— Шура! — позвал Евдоким Кузнецова и, когда тот вышел в коридор, спросил, показав листовку:

— Это кто же такой — председатель революционной Самары?

Кузнецов поморщился.

— Да «Варенька», будь он неладен… Чертов авантюрист… Издал без санкции комитета от своего имени. Двадцать тысяч! Вот и расхлебывай теперь…

— Он не рабочий?

— Студент бывший. Застрял в городе и в момент стал трибуном. Любимый оратор на всех митингах. Самообладание у него — что надо! Никогда не теряется — тут надо отдать ему должное. А нашим медноголовым мещанам обязательно божок нужен. Побегут скорей за популярным оратором, чем за партией. Я уверен: этот «Варенька» — скрытый поклонник учения о первенствующей роли личности в истории, в наполеончики метит… Ну, мы еще займемся этим «трибуном».

Кузнецов откровенно осуждал «Вареньку», а Евдоким помалкивал. Как бы Шура ни крестил таких людей, — они нравились Евдокиму своей независимостью и отвагой. А что? Свобода так свобода!

Поезд приближался к станции Довлеканово. Делегатов еще в Самаре предупредили, что на линии неспокойно: в Кротовке скопились пассажирские поезда, пассажиры выхлестали в буфете вино, а сам буфет разгромили. На станции Толкай разогнали стрельбой охрану и служащих побили. Саму Уфу тоже лихорадит черносотенный террор. Однако поезд пока что двигался без препятствий. Прошел и Довлеканово, не подозревая, что начальник станции, до стачки бешено наживавшийся на погрузках зерна, послал по линии устрашающую телеграмму:

«Поезд анархистов-головорезов, вооруженных до зубов, направляется в Уфу, чтоб захватить город и разоружить гарнизон».

Утром, когда состав миновал мост через Белую и до Уфы оставалось версты три, ход поезда резко застопорился.

Евдокима швырнуло вперед, он выругался, потирая ушибленное место.

— Чертов машинист! Пьяный он, что ли…

— Может, тебе князя Хилкова подать?.. — подковырнул его Кузнецов и выглянул в окно. Паровоз шипел, окутавшись паром, поезд едва полз, а к нему бежали шеренгами солдаты с винтовками наперевес.

Вдруг раздался взрыв, за ним еще, еще. Лязгнули буфера, поезд дернулся и встал. Наступавшее войско вмиг повалилось на землю, залегло.