Иван Арсентьев - Буян

— Чать, врешь, Сипавка, Репин-то крючников рисовал на Волге, — подзадоривали ее. Взъяренная Сипавка что-то крикнула, вскочила на стул и тут же принялась расстегивать на себе одежду, желая, должно быть, раз и навсегда доказать, что только ее тело достойно быть нарисованным красками…

С трудом ее успокоили, заставили петь. Не церемонясь, она махнула рукой, и тут же подкатился к ней некто с гитарой, забряцал. Сипавка улыбнулась завсегдатаям «Кафедралки» и запела великолепным голосом частушки. Триумф был полный. Грохотали стулья, стучали по столам кружки, с другого конца зала по-бычьи ревели:

— Сипавка, нашую-ю-ю!..

Враз стало тихо, все примолкли, и зазвучал рыдающий голос певицы.

Евдоким вздрогнул и невольно оглянулся. С предельной отчетливостью вспомнилось Первое мая, Муза, Анна, больница, старик Герасим, дикие похороны Чеснока… Вот откуда запомнились лица Сипавки и того, волоокого. Евдоким покосился на него с опаской, бросил недопитую кружку и шмыгнул на улицу, не дожидаясь, чтобы и ему «два острые кинжала вонзились в левый бок…»

Сейчас Анну дома не застать, в этом он был уверен и все же очутился возле ее дома. Увидел замок, сунул в скважину записку и пошел в народный дом — «народку», как называли его самарцы. Народка кишела людьми. Евдоким плутал коридорами, переходами, пока не наткнулся на Шуру Кузнецова.

— Здоров, буян! — потряс тот ему руку.

— За что ты меня так? — спросил Евдоким.

— Да вы все там буяны… — усмехнулся Кузнецов. — У меня к тебе дело. Поедешь со мной в Уфу?

— В Уфу? А что мне в ней делать?

— Видишь ли, я и сам в толк не возьму, но Сашка Трагик считает, что съездить тебе не мешает. Работа, думаю, найдется.

— Это что ж, решение комитета?

— М-м… Считай, что да…

— Тогда поеду, — согласился Евдоким, обрадовавшись, что Коростелев не забывает о нем, доверяет и старается приобщить к практической работе организации. Радостно было и оттого, что в его жизни есть Сашка и этот Шура, а главное Анна — люди, которым он нужен и которые нужны ему. Это они помогли избавиться от жуткого одиночества, наставили на верную дорогу.

За окнами кружилась бесцветная осенняя земля. Тучи, похожие на грязные вычески шерсти, путались в телеграфных проводах. Бастующая Самаро-Златоустовская железная дорога словно вымерла, лишь один состав из трех классных и трех товарных вагонов, лихо посвистывая, бежал на восток. Это был спецпоезд потребительского кооператива для снабжения продовольствием и товарами служащих станций: стачка стачкой, а есть-пить людям надо. В одном вагоне кроме Кузнецова и Евдокима ехало еще шесть делегатов-железнодорожников, поездная прислуга и сопровождающие рабочие. В купе курили, шумно спорили, жевали. Быстрый говорок Кузнецова то и дело перекрывал стук колес и гул голосов.

— Слышали, чего князь Хилков-то отчубучил? — спрашивал он, смеясь глазами.

— Какой Хилков? Министр наш, что ли?

— А то кто ж! Говорят, на перекладных добирался из Питера в белокаменную и сам сел на паровоз.

— Что остается министру, ежели все колеса в России встали!

— Приперло, значит, коль сам за регулятор взялся.

— Гляди-ко, князь, а умеет… — сказал Евдоким удивленно.

— В Америке учился, да толку от его умения — грош. Рабочие посмеялись: чудак, мол, барин, и только.

— Надо полагать, наш машинист не хуже князя умеет?

— Надо полагать…

Если делегаты-железнодорожники ехали по своим, сугубо стачечным делам, то Кузнецов имел еще особое задание Самарского комитета. Дело в том, что именно во время Всероссийской стачки стало ясно, что представляет собой союз железнодорожников. Поэтому выискивались разные способы и пути, чтобы вырвать «низших» служащих и рабочих из-под влияния вождей союза, которые общеполитические требования относили на последнее место. Самарский комитет РСДРП открыто вступил в борьбу за пролетарский профессиональный железнодорожный союз, но рабочие на линии не знали этого. Задачей Кузнецова было связаться с уфимской организацией, чтобы местные большевики прибрали к рукам мелкобуржуазную верхушку союза, которая ни в какую не принимала политическую программу РСДРП.

В купе затеяли спор, начатый еще во время весенней забастовки.

— Частная борьба за восьмичасовой рабочий день на отдельных предприятиях — чепуха! — доказывал Кузнецов. — Подобной пустой возней пролетариат лишь растрачивает свои силы, а они нужны для всенародной войны с царизмом. Свалим самодержавие — и все экономические требования народа будут удовлетворены.