Иван Арсентьев - Буян

— Кто-то бросил бомбы!

— Товарищи, пр-ровокация!

Делегаты выхватили револьверы.

— Не стрелять! — раздались встревоженные голоса. — Здесь какое-то недоразумение!..

Солдаты лежали вдоль полотна, рабочие толпились в дверях вагонов, и никто ничего не понимал.

Из поезда выскочил румянощекий чиновник из союза железнодорожников, подался к офицеру, маячившему в отдалении. Офицер ответил, что у него приказ не пропускать состав в город, и пригрозил:

— Если бомбометчики посмеют бросать бомбы еще, я атакую поезд.

Делегаты только руками развели. Но вот на полотне показались, жандармы. Начальник объяснил пехотному офицеру, что он, ротмистр, приказал положить на рельсы петарды, но не успел предупредить солдат. Колея впереди разобрана.

Посматривая подозрительно на делегатов, жандармский начальник приказал своим обыскать вагоны. Те — рады стараться — пошли шарить по всем вагонам, совали руки в мешки с мукой — искали динамит, вскрывали ящики с мылом — нет ли пулеметов. Все облазали, обнюхали — тщетно. Пришлось свинчивать рельсы и пропускать поезд в Уфу. Там загнали его в дальний тупик, и охрана разошлась.

Делегаты посовещались и, разбившись на три группы, пошли в депо искать членов станционного комитета.

Кузнецов с Евдокимом отправились в мастерские, где надеялись встретить пикет забастовщиков, но вместо деповских рабочих у ворот стоял солдат-киргиз.

— Нэлза! — закричал он. — Стой, ухады!

— Ты чего шумишь, бабай? Нам нужно кого-нибудь из стачечного комитета, — сказал Евдоким как можно дружелюбней.

— Никаких стачка, ухады!

— Ну его, пойдем в город, — сказал Кузнецов, — у меня есть адресок…

Вышли на перрон, там пассажиров — видимо-невидимо: снуют из конца в конец, поругивают забастовщиков и царя, и чугунку, и всех вместе. Направо и налево уходила колея, теряясь в туманной мгле. Грязное небо опустилось чуть ли не до громоотвода водокачки, испуская на косогоры какую-то слизь. Железная дорога напоминала гигантские часы, у которых оборвалась гиря. Внутри все вроде исправно, колеса и шестеренки на месте, а механизм бездействует: не стало силы, которая дает ход.

Подошли делегаты из другой группы, сообщили, что на горке за вокзалом в народном доме скоро начнется собрание рабочих.

— Сделаем вот как, — решил Кузнецов. — Чтобы время не терять, я пойду по адреску, а ты отправляйся на это самое собрание и разведай, откуда дует и куда клонит… Если наши умники, — показал он в сторону делегатов, — начнут отстаивать свои шкурные делишки, вставай и гвозди их во всю ивановскую! Не церемонься. А я вернусь и помогу тебе. Понял?

— Попробую…

Зал собрания оказался оцеплен солдатами. Рабочие входили с оглядкой, нехотя. Какое уж собрание, если за спиной торчат штыки!

С первых же минут разговор пошел вяло, уфимцы бормотали что-то о гражданских правах, об экономических нуждах. Чувствовалось: люди запуганы солдатами, доносчиками, черносотенцами. Да, это не самарская «народка» с горячо заинтересованной публикой, с хлесткими спорами, с резкими нападками на неприятелей. Евдокиму здесь, собственно, некого было гвоздить. Его даже зло взяло, что боевой заряд, который он приготовил, зря пропадает. Задорное настроение падало, желание выступить — тоже.

Вдруг за окном послышался шум, замелькали ноги бегущих людей.

Собрание скорчилось в предчувствии беды. И тут же оползнем черной пыли проплыло зверино-устрашающее — «Погро-о-о!..»

Евдоким беззвучно чертыхнулся, услужливая память мигом подкинула недавнее: кабак Тихоногова… хозяин, сующий ножи в руки пьяных громил… вопли: «Бей антиллигентов и забастовщиков!» Евдоким дотронулся до пояса, где под курткой торчала рукоятка смит-и-вессона. Зал взлохматился. Затрещали стулья, люди повскакали. В распахнутую дверь ворвалась какая-то орущая ватага. Впереди, подпрыгивая, неслась шустрая бабенка с шляпкой в руке. Остановилась в середине онемевшего собрания, подбросила вверх, как мяч, шляпку, крикнула с истерическим восторгом:

— Царь дал манифест! Царь дал манифест! Царь дал конституцию!

Вбежавшие за ней подхватили:

— Солдаты, бросьте ваши ружья!

— Отвинтите штыки! Объявлена свобода!

— Телеграмма с высочайшим манифестом!

По угрюмым, испуганным рядам железнодорожников прошелестел недоверчивый шепоток. Затем — словно вышибли какие-то подпорки — рассыпался громче, погустел. Недоверие еще звучало в нем, но уже не столь определенно: вера в истину и силу царского слова ломала кору сомнений. Брызнули искры в глазах людей, руки взметнулись вверх, сплелись взволнованно. «Победа!» — многоголосо выхлестнулось на улицу и покатилось под гору, тая в черных зигзагах переулков.