Иван Арсентьев - Буян

— Манифестация-я!.. — зычно трубил кто-то, раздирая себе горло. Люди повалили к выходу, колыхаясь, как взмученный ураганом лес. В дверях давка.

— Манифестация-я! — остервенело орал «патриот», вращая белками. Клочья толпы рассыпались по улицам. Евдокима затолкали, завертели. Бормоча ругательства, выбрался наружу, встал в сторонке дожидаться Кузнецова. Над головой толпы по серому небу — трепещущий лоскут кумача, гул голосов. «Неужели победа?» — жмурился Евдоким, глядя на сутолоку. Кто-то хлопнул его по плечу. Обернулся — Кузнецов. Глаза — щелки, усы топорщатся, как стерня по суглинку. Мотнул головой, процедил сквозь зубы:

— А Николашка-то струхнул не на шутку! Карамболем сыграл… Конституцию сообразил…

— Видишь, что творится? — показал Евдоким кругом.

— Понесло дураков! Чего беснуются-то? Нюхом чую — липа все это. Пойдем к газетчикам, раздобудем манифест.

У вокзала их перехватил румянощекий чиновник из железнодорожного союза, предупредил, что ночью их вагоны прицепят к пассажирскому составу и отправят в Самару — больше делать им здесь нечего. Кузнецов кисло усмехнулся.

— Что, лаяли, пока не хапнули кость? Теперь снова на цепь?

Чиновник, не удостоив его ответом, важно удалился. Кузнецов плюнул вслед, загнал руки в карманы. Лицо стало озабоченным.

— Ты вот что, Шершнев, валяй-ка с этими в Самару. Найдешь Сашу Трагика, пусть передаст в комитет: я остался в Уфе — тут дел невпроворот. Вот слушай…

И Кузнецов принялся выкладывать то, что понял из разговора на конспиративной квартире. Дела в Уфе не ахти. Комитет явно тушуется перед профсоюзными волками, которые по своим взглядам «ушли недалеко от нашего бобика» — указал Кузнецов в сторону, куда скрылся румянощекий. Если за них не взяться сейчас же, то не исключена возможность, что забастовка на этом участке дороги сойдет на нет. Союзы кишат доносчиками, боевые дружины малочисленны, для черной сотни — раздолье. Между тем на станции Уфа введен восьмичасовой рабочий день и еще практикуется «бойкот на работу». Иначе говоря, тянут волынку: то, что можно сделать за час, мусолят полсмены. Это очень важный момент, свидетельствующий о тесной спайке рабочих.

— В общем, передашь, что я побуду тут с неделю, а может, и больше, а там посмотрим, — напутствовал Кузнецов своего напарника, прощаясь. Они расстались, а утром поезд, в котором ехал Евдоким, пробежал половину пути до Самары. Евдоким в третий раз уже брался за газету с манифестом, выискивал в нем хоть намек на то, что интересовало его больше всего, но так ничего и не нашел: все было туманно, расплывчато, неопределенно, обо всем можно толковать так и этак, реформ ждать сегодня, а может, и через годы. Так постепенно среди обломков мыслей и сомнений, среди восторженной галиматьи и холодной подозрительности прорезалось колючее слово: «обман».

В газете крупным шрифтом было набрано:

Божьей милостью,

Мы, Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная — Его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству Державы Нашей.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев надлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга, Мы для успешного выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер признали необходимым объединить деятельность высшего Правительства.

На обязанность Правительства возлагаем Мы исполнение непреклонной Нашей воли.

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний, союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, представив, засим, дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку и