Иван Арсентьев - Буян

— Православные, постоим за веру и царя, не дадим на поругание помазанника божия! Бей гимназистов-интеллигентов! Ведро водки ставлю!

Полумрак взбурлил. Замельтешили кулаки, оскалились рты, в глазах замерцала алчная злоба. Исчезнувший на короткое время хозяин вернулся с портретом царя в золоченой раме. Его подхватили и — на улицу. В сторону Узенького и Песочного переулков помчались посыльные сзывать своих. Не минуло и получаса, как ватага сотни в полторы с портретом царя в голове двинулась впритруску к женской гимназии. На белом полотнище над головами выведено черным:

«У нас есть царь! У нас есть бог! У нас есть родина!»

Обыватели, словно чувствуя приближение враждебной силы, поспешно закрывали ставни, запирали ворота. Встречные на улицах при виде такого скопища шарахались в испуге. Со стороны оно могло сойти за татарские похороны, если бы люди не размахивали обрывками цепей и не орали «Боже, царя храни». Ревущая толпа ворвалась в ограду гимназии, закричала остервенело:

— Бе-е-ей!

Из окон с частым звоном посыпались стекла. В чьих-то руках оказался лом.

Гак! Гак! — принялись высаживать массивную парадную дверь.

Бах! Бах! — полетели пули в окна третьего этажа. Внизу — развороченная мостовая, из нее с лихой руганью выковыривают булыжники, бросают за ограду метателям. От ближних домов волокли уже пожарную лестницу, готовился штурм. По ту сторону улицы, точно горсть подсолнуховой шелухи, рассыпались зеваки. Крикливые мальчишки с голодными глазами выметнулись из-за угла. Все что-то кричали, швыряли вверх шапки, хищно свистели, готовые броситься в свалку, чтобы доказать себе, что и они не трусы. Но никто почему-то не решался, только перекатывались по панели сюда-туда грязным клубком.

В этот час невдалеке проходила полурота Березинского полка. Увидав погром, молодой офицер остановил строй, побежал к гимназии, схватил за шиворот галаха с птичьим носом, ковырявшего усердно булыжник.

— Вы что делаете?

— Гимназистов-изменников бьем, вашскородь! Осквернителей патрета царя-батюшки! Ножиком чик-чик! — показал он себе на горло.

— Зверье! Идиоты! Прекратить сейчас же! — швырнул офицер от себя галаха и бросился к другим. — Что вы делаете, подлецы! — кричал, хватая за руки. — Разойдись!

Но кто его слушал! Двое, отворив широко рты, держали, как икону, царский портрет, а сами орали дико: «Помазаннику-у божьиму-у-у!..» По лицам их струились слезы пьяного умиления. Остальные деловито, как черви, возились на мостовой. Какой-то верзила с ломом подскочил к офицеру и, ворочая белками глаз, покрытыми сеткой красных жилок, истерически закричал:

— Уйди отседова, васкородь, не мешай народу! Аль и вы продались за тридцать сребреников?

— Почему не отдаете честь самодержцу всероссийскому? — прохрипел другой, и тут же мимо головы офицера пролетел камень. Офицер побледнел, побежал к своей полуроте. Вчера он расписался под приказом начальника охраны порядка в гарнизоне подполковника фон Гальбена, гласившем: никаких бесчинств в городе не допускать, пресекать их силой оружия. Офицер выхватил шашку, скомандовал солдатам:

— Вперед!

Те взяли винтовки наперевес и двинулись скорым маршем к гимназии.

— Стой! — приказал офицер. — Пре-едупредительным… в воздух пли!

Залп резанул уши. С соседних крыш беспорядочными хлопьями взметнулись в пасмурное небо голуби, закружились всполошенно.

— Полурота-а!..

И опять трескучий разрыв вспорол воздух.

После первого залпа черное воинство застыло, озираясь по сторонам. Вторгшиеся за ограду увидели шеренги солдат, подались назад. После второго залпа громилы пустились врассыпную.

В эти минуты из-за угла показалась другая колонна демонстрантов — рабочих и учащихся. Впереди — красный флаг, рядом вооруженные дружинники от комитетов РСДРП и эсеров.

Кикин оглянулся затравленно: бежать некуда — ловушка. Зафинтил на месте. И тут как раз березинцы дали третий залп.

— Спасайся! — прокатилось истошно по улице.

Кикин разогнался, саданул плечом изо всей силы в калитку какого-то дома, юркнул во двор и подоткнул дверь колом. Огляделся — все спокойно. Потом скрипнули ступеньки веранды и на них появился человек. Кикин выхватил из кармана револьвер, дверь поспешно захлопнулась. Прижался спиной к забору, прислушиваясь настороженно. Хмель и азарт как рукой сняло. Только дышал часто. С улицы доносился шум голосов, нарастала песня: демонстранты приближались. Кикин зарыскал глазами по короткому глухому забору, выискивая щелку. Увидел доску с сучком, ткнул в него дулом револьвера. Сучок выскочил. Кикин прильнул к отверстию. Посмотрел, и багровое лицо его, заросшее густой бородой, покрылось зловещим инеем. Во главе колонны ненавистных демонстрантов-забастовщиков, прижимая к груди древко красного флага, шла Анна Гласная! Шла нешироким броским шагом, и длинный подол ее закручивался вокруг ног. Кикин вытаращил глаза, точно ослепленный.