Иван Арсентьев - Буян

3. Установить, как незыблемое право, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле…

Дан в Петергофе в 17-й день октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое, Царствования же Нашего одиннадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«Что это за «вновь установленный законодательный порядок?» Как это «привлекать в Думу по мере возможности»? Чем обеспечить неприкосновенность личности?» — в который уж раз спрашивал себя Евдоким. Из головы его не выходило тайное собрание на дебаркадере неделю назад, «Временный Закон по Старо-Буянскому самоуправлению», в котором было все, что нужно для жизни народа. И вот царский манифест — куцый и непонятный. Евдокиму не хотелось ни с кем разговаривать, он не прислушивался, о чем толкуют его спутники, ударяя себя азартно кулаками в грудь. Что они знают? Кто знает, куда повернет теперь стрелка компаса революции? Манифест неясен, но, возможно, выйдет ему толкование? А если нет? Значит, обман? Неужели кучка придворных чиновников столь беспардонно, нагло и просто обставляет многомиллионный российский народ? Словно детям малым показали привлекательную цацку и дети успокоятся. Но эта цацка — айсберг страшный! Маленькая ледышка радужно играет под солнцем на поверхности океана: все любуются ею, и никто не подозревает, какую опасную подлость таит она под водой.

На банкете, устроенном городской думой в день обнародования высочайшего манифеста, присутствовало много духовенства, губернских чиновников и купцов. В большой зал купеческого собрания набилось человек двести. Перед самым началом явился вице-губернатор Кондоиди со свитой. Во главе длинного стола слева сидели тузы: Шихобалов, Аржанов, Челышев, Лебедев, подальше от них к краю — их степенства более мелкого калибра в поддевках и сапогах, торгаши, барышники, купчишки из тех, что торгуют на базарах, держат кабаки и заезжие дворы. Среди них, словно обмазанное тиной, бородатое лицо Кикина. Он не спускал раскосых татарских глаз с вице-губернатора и нашептывал что-то хозяину скобяной лавки Софрону Щеглову. Тот кивал согласно крупной головой с густым чубом, расчесанным благообразно на пробор.

Первую речь держал Кондоиди. Говорил веско, убежденно. Складки на его лице, подпираемые снизу жестким воротником мундира, двигались вверх-вниз, и седоватые, усы с пышными подусниками грозно шевелились.

— …И что же мы видим? — спрашивал он. — Когда нам дарован манифест о гражданских свободах, враги русского народа… студенты… забастовщики… выходят из подполья… жиды-анархисты… — то затихало, то наплывало отрывочно на дальний конец стола, где восседали Кикин и компания. Их степенства ели глазами губернское начальство, утвердительно качали густо напомаженными головами, пыхтели, распираемые несметным количеством поглощенной мадеры.

— Революционеришки, подбивающие рабочих и крестьян… — долбил свое Кондоиди. — Недовольство и беспорядки… благословенный государь… великие вольности народу. Православное христианство не допустит! Японские деньги… смуты… можно ли терпеть такую измену? Если кто захворал горячкой, надо ему пустить кровь, очистить жилы!

Кондоиди не обращал внимания на то, что сидящие за правым столом гласные городской думы, члены только что созданного либералами комитета общественной безопасности, пришли в движение, переглядывались возмущенно, пораженные провокационной речью вице-губернатора. Официальное лицо возбуждает темные низменные страсти, раскачивает стихию, толкает ее на деяния, несовместимые с христианской моралью и законами цивилизованного мира. Открыто призывает к погрому.

Зато левый стол торжествовал, поглядывал с превосходством на либералов: ага, мол, знай наших! Кондоиди своей речью показал, что свобода дарована им для борьбы с бунтовщиками, борьбы всеми средствами.

Торжественные речи закончились, вдоль столов завихлял полупьяный пестрый галдеж, то свиваясь в общий клубок, то расчленяясь на отдельные голоса. В душном синеватом воздухе зала, точно в грохотах, катались реплики, возгласы, слова.