Иван Арсентьев - Буян

— Ну, так как же, мужики? — спросил Щибраев еще раз и посмотрел поочередно на всех. У Евдокима были кое-какие мысли, но он не решился высказаться первым: подумал, что они покажутся слишком мелкими, личными, несерьезными.

Вперед подался Мошков. Прочесал растопыренными пальцами обеих рук бороду, сказал сердито, коротко, твердо:

— Правительства не признавать и законов его людоедских не исполнять!

— Совершенно верно! — раздалось внятно из полумрака. И следом — другой голос:

— А чьи же?

Евдоким повернулся, увидел нахмуренные брови, напряженно мерцающие глаза.

— Чьи? — встрепенулся Щибраев, привстав, точно солдат перед атакой. — А те самые законы, которые установит сам народ. Учредительное собрание, выбранное народом, установит!

— Так его, Лавра, еще нет… — отозвался рассудительно Порфирий Солдатов, — собрания-то…

— Значит, надо управлять собой самим! Довольно клевали нас, поклюем теперь мы! Рычать будем! — восклицал, загораясь, Щибраев.

Собрание задвигалось. Пристань колыхали волны, палуба опускалась, под днищем хлюпала вода. Щибраев, волнуясь, торопливо бросал горячие слова, которые вынашивал долгими бессонными ночами, и гулкое эхо дебаркадера своим многократным повторением как бы вколачивало их убедительную силу в головы сидящих. И Евдоким видел, что лица людей светлели, как светлеет небо, откуда свежий ветер сдувает дымные тучи.

Крестьянам ничего не нужно было выдумывать: десятилетиями накапливались обиды, одолевала нищета, поборы, обман. Все это тяжелыми гирями висело у каждого на шее, отравляло ядом дни жизни, и не было от этой отравы никакого спасения. Лаврентий говорит: нет мужицкой задачи. Да, на бумаге нет, но у каждого в голове думка, как одолеть то, что стоит поперек жизни.

Заговорил маленький Ахматов:

— Родимся, живем мы, братцы-граждане, на земле дедовской исконной, а земли той сроду не видали. И если мы пойдем к народу с задачей без земли и воли…

— Многие ждут, что Дума скажет, — перебил Жидяев.

— Ду-ума! — воскликнул Щибраев. — Заберись на полати, укройся с головой зипуном и рассуждай со своей бабой о свободе, о земле — вот тебе и Дума… Скоро вот выборы старшины волостного: как, мужики, думаете?

— Опять выберем, как выбрали давеча в Ставропольском уезде гласных… — подал голос, ухмыляясь в пышные усы, Гаврила Милохов.

— А что там, в Ставрополе?

Милохов вынул бумажку, прочитал:

— А то там, что выбрано пятнадцать гласных, а из них двенадцать таких: Авраам Савкин, зять его Потап Власенков, шурин его Ульян Паршин, внучатый племянник его Максим Деркалов и вся остальная родня. Все уездное хозяйство оказалось в руках Савкина.

— А у нас в уезде разве не так? — спросил Антип Князев.

— Настало время пресечь это, — заговорил опять Щибраев, встряхивая головой. Согласованный гул единомышленников зашастал непривычно по глухому трюму, отскакивал от бортов, от палубы и возвращался к Щибраеву радостным благовестом, гласящим о рождении на русской реке неведомого, нового.

Когда Лаврентий закончил речь, встал Солдатов, откашлялся:

— Так и поставим в нашем законе. Перво-наперво правительства не признавать и не считаться с его законами.

— Защищать народную свободу силой оружия! — подхватил громко Земсков.

— Подчиняться только народному съезду!

— Разделить землю на началах уравнительного пользования…

— Обязательное начальное образование…

— Церковные дела!.. — сыпались возбужденные голоса. А крутые волжские волны, раскачивая пристань, как бы сбивали своими крепкими толчками слова разных людей в плотные ясные мысли.

Так бурной ночью на дне мрачного трюма плавучей волжской пристани родилась в России мужицкая конституция: «Временный закон по Старо-Буянскому народному самоуправлению».

А наутро, испуская глухой рев и шлепая плицами, буксирный пароход потащил дебаркадер в Самару. Сопровождать его до затона Князев поручил Евдокиму. В кармане пиджака тот вез проект «Временного закона», чтобы показать его членам Самарского комитета РСДРП.

Косой чичер хлестко бил в стены надстройки. Ветер дул на совесть, покрывал шероховатой сединой поручни, борта, распоры. Евдоким, укрывшись в каюте шкипера, поглядывал на левый мглистый берег, на чаек, видно, уже последних, что хохлились на пустынной палубе: хвосты их от порывов напористого ветра раздувались и выворачивались, как зонтики, наизнанку. В печке, потрескивая, горели сухие чурки.

Евдоким сидел на полу перед огнем и думал. Он все еще оставался под впечатлением вчерашних событий. Из черного трюма вышли буянцы на свет с глубокой верой в то, что пришло, наконец, время ставить на свой жизненный корабль новые, крепкие, чистые паруса, которые понесут его к светлому небосклону.