Николай Данилов - Кордон

— Садитесь!

Плашкоут и шлюпка-шестерка под парусами при малом ветре ушла в Тарьинскую бухту. Через трое суток, во второй половине дня 19 августа, груженный кирпичом плашкоут и прицепленная к нему шлюпка медленно отошли от берега. Люди, еще будучи в лесу, слышали накануне и в день отбытия с кирпичного завода глухие отдаленные выстрелы. Стрельба в порту — дело обычное и привычное. «Идут артиллерийские примерные занятия», — поняли они.

Выходя из Тарьинской бухты, обогнули Раковый перешеек и увидели эскадру кораблей. Она кучно стояла против Петропавловска. Усов порадовался:

— Сам адмирал Путятин прибыл к нам в гости!

Ой ли! — усомнился кто-то.

— Командующий, — заверил унтер-офицер. — Кому другому тут быть? Он, говорю.

На кораблях люди забегали. Они что-то кричали, махали руками. Усов и матросы сняли головные уборы, потрясли ими в воздухе. Пелагея платком поприветствовала моряков. Смотря на повеселевших взрослых, радостно завизжали, запрыгали дети.

С кораблей стали спускать гребные суда. Семь катеров под флагами направились к плашкоуту.

— Не велика ли нам почесть? — недоуменно сказал Усов. — Не к себе ли хотят пригласить? А мы в гоязной робе…

— Братцы! — вдруг выкрикнул матрос Семен Удалов, известный в порту по прозвищу Удалой. — Это чужие корабли! Смотрите на флаги — английские и французские!

Оплошность поняли все.

— Разворачивайте! — прокричал Усов. — Меняйте паруса!

Матросы метнулись к полотнищам. Их ловкие, сильные руки заработали лихорадочно. Однако уходить назад было поздно. Гребные суда, набрав скорость, сокращали расстояние.

— Братцы! Слушайте меня! — обратился ко всем Удалов, видя, что унтер-офицер сильно растерялся. С волевым лицом, сильный и стройный, матрос обвел всех строгим взглядом. — От погони не уйти, а драться с врагом нечем. Нас пленят, а посему набирайтесь духу, чтобы ничего не сказать. Мы — русские люди и нам непристойно склонять колени перед чужеземцами. Всем молчать. Помните присягу…

— Правильно Семен говорит, — поддержал матроса Усов. — Скажем, мы артельщики, необученные, нам ничего неизвестно. Все прикидываемся простачками..

— Что же будет, Коленька? — испуганно запричитала Пелагея. — Куда ж я с ними-то? — Она в страхе прижима ла к себе детей.

— Пашка, молчать! — прикрикнул муж. — Проглоти язык! Ты для ворогов немая.

Гребные суда окружили плашкоут…

Момент пленения наблюдали из порта со всех батарей. Семь катеров, на которых было не менее двухсот вооруженных человек, окружили семерых безоружных моряков. Суда сгрудились у плашкоута. Какая-то заминка. Видимо соображали, как буксировать груженый бот. Потом суда разделились. Четыре катера, взяв на буксир плашкоут и шлюпку, потянули их к эскадре, два пристроились с боков, седьмой замыкал шествие.

— Мыши кота на расправу потащили, — бросил кто-то грустную шутку.

С берега было видно, как по трапу поднялись на «Форт» семь пленных моряков, женщина и двое детей…

Забегая вперед, скажем, что одному из них, матросу Семену Удалову, выпадет счастливая доля быть незабытым потомками. Сами враги назовут его русским Курцием.

Гардемарин Гавриил Токарев, труднее других моряков переносивший корабельную качку вплоть до порта Калао, к своему удивлению, в последующем путешествии стал чувствовать себя лучше. Как ребенок, переболевший корью, он, кажется, преодолел морскую болезнь, чтобы к ней не возвращаться.

— Это потому, что я своевременно и неоднократно пускал кровь, — отнес выздоровление Токарева к своим заслугам корабельный доктор Вильчковский.

— Несомненно, — согласился Гавриил. — Премного благодарен за заботу. Беспомощность в плавании грозила мне списанием с корабля. Я мог навсегда расстаться с морем, жизнь без которого не мыслю.

Гардемарин Владимир Давыдов по этому поводу не без свойственного ему юмора сказал:

— Преклоняюсь перед умением господина Вильчковско-го оставлять в строю лучших моряков Российского Императорского флота. Правда, ему помогали в этом благородном деле не только медики. Кое-кому из воспитанников Морского кадетского корпуса с друзьями повезло. А лучший друг — залог здоровья.

— Льстец! — прервал его Гавриил. — Надеюсь, всем понятно, почему ты до сих пор на ногах?

— Не мог, не имел права болеть. Кто бы тогда выходил моего друга?

Однако на полном серьезе Токарев признался Давыдову, что болезнью был напуган не на шутку. Были моменты, когда он прощался не только с морской службой: казалось, что никогда не вернется домой, не увидит стариков, не встретится с любимой Ольгой, с которой перед отбытием в кругосветное путешествие у него состоялась помолвка. Под впечатлением удручающих мыслей Гавриил и сочинил тогда пессимистическую «Березку», изображая в белоствольном деревце Ольгу, себя — в Тополе. Но молодость тем и хороша, что способна бороться и с тяжелыми недугами. Юноша не расслабился до конца, не поддался унынию. Его сильный организм отчаянно сопро-