Николай Данилов - Кордон

Часа через полтора у Бабушкина мыса завязалась перестрелка. Три раза тявкнул фальконет поста, четырьмя глухими выстрелами отозвался пароход.

«Бедный Яблоков! — с щемящей сердце грустью подумал Завойко. — Ядра твоей пушки — киту игольные уколы. Он боли не почувствует».

Ближе к обеду пароход вернулся к эскадре. Видимо получив указание, он через некоторое время направился к порту. Встав на «почтительном» расстоянии против Сигнальной сопки, «Вираго» долго примерялся к стрельбе. Наконец тяжелые мортиры извергли огонь и дым. Бомбы, со свистом пролетев над батареей, разорвались в густой зелени сопки. Петропавловцы не ответили — они берегли боезапасы. Пароход сделал еще несколько бесполезных выстрелов. Не сумев поразить цели издалека и не решаясь приблизиться к порту, неудачник зашлепал к своей эскадре.

— Ну разве так воюют! — возмущались артиллеристы. — О чем они там думают? Злят, да и только!

И тут же среди них нашелся шутник.

— Сегодня настоящего боя не будет, — заявил он и,

дождавшись, когда спросят «почему?», степенно ответил: — Ноне царственный день — празднование святого благоверного князя Александра Невского.

— А чужеземцы тут при чем?

— Примазываются, чтоб мы их шибко не били.

Вскоре перед защитниками порта развернулось трагическое и в то же время забавное зрелище…

Унтер-офицер Николай Усов, худенький и седенький, несмотря на свои тридцать пять лет, выглядел старичком. Метис по происхождению, он ни внешне, ни по характеру не пошел в отцовскую родню казаков, а перенял черты родственников по материнской линии, у которых столетием раньше ительменская кровь смешалась с русской.

Когда-то, еще в XVII веке, появились на полуострове первопроходцы с материка. Это были русские люди — казаки, моряки, путешественники и беженцы. Не имея сил и возможности возвратиться назад или не желая этого, прибывшие оседали на новом месте, в основном в южной части полуострова. Жизнь породнила переселенцев с местным населением. Их женами стали ительменки. Шло время. Аборигены постепенно обрусели, а русские кое-что переняли из обычаев и нравов ительменов. Небогатый местный гортанный язык претерпел основательные изменения, русский смешался с ительменским. Взаимное влияние двух народов сказывалось во многом. Совместные дети уже не были ительменами, но и не считались русскими. Давно придуманное кем-то слово «камчадалы», коим называли ительменов, утвердилось за метисами. Новое потомство приняло христианство. Метисы уже не отдавали, как это делали ительмены, мертвецов собакам, не употребляли одурманивающий напиток — отвар мухомора. Многие из них освоили огородничество. Однако немало было и таких, кто утратил ремесла русских дедов и отцов — ковку железа, бондарное и гончарное мастерство, шорничество, чеботарное дело, не умели пахать и сеять. Мужчины-камчадалы занимались охотой и рыболовством, женщины — сбором ягод, грибов, домашним хозяйством.

В конце XVIII века население южной части острова постигла ужасная беда — гнилая горячка и оспа унесли в могилу пять тысяч жителей. Вскоре после жестокой эпидемии, в 1799 году, якутский воевода распорядился переписать население южной Камчатки с целью обложения выживших ясаком (налогом). Перепись показала, что мужчин осталось 1339 человек.

Николаю Усову повезло: его родители выжили. Уже служа в армии, он женился на миловидной камчадалке Пелагее, у которой, как и у него, был русский дед. Невысокие ростом, смуглые, с серыми глазами, абсолютно обрусевшие супруги Усовы родили двоих детей. Николай был доволен своей жизнью. Он один из камчадалов дослужился (шутка ли!) до унтер-офицера. Его оДевали и кормили за казенный счет, давали жалование. И в то же время он, служащий Сорок седьмого флотского экипажа, был при доме, жил вместе с семьей. Это ли не счастье! Усова использовали в порту в основном на хозяйственных работах. Вот и последний раз, 16 августа, ему приказали взять с гарнизонной гауптвахты шесть матросов и привезти с ними на плашкоуте тысяч пять кирпича. Маленький кирпичный завод располагался в лесу, за Тарьинской бухтой. Перед самым отходом плашкоута в порту появилась Пелагея с детьми. Она попросила мужа взять ее с собой, просто так, на прогулку, за ягодами: чего дома скучать без супруга! Желание Пелагеи усилилось, когда увидела, что среди матросов, приведенных с гауптвахты, был и ее родной брат, Иван Киселев. Шурин поддержал сестру, и Николай Усов махнул рукой: