Николай Данилов - Кордон

Губернатору показали на крупное ядро, которое ударило в бруствер батареи.

— Это «голубиное яйцо» потянет два с половиной пуда, — определил кто-то вес ядра.

— Из гаубичного орудия «подарок» выплюнули, — дополнил второй.

— А для нас, хоть из какого пусть палят, — бесстрашно заявил гардемарин Давыдов. — Тут не батарея, а крепость. Нам любые снаряды нипочем.

— Понравились мы чем-то англичанам и французам, — шутливо сказал Завойко, рассматривая ядро. — Через весь Великий океан везли «гостинцы».

— А они, чужеземцы, нам что-то не приглянулись, — подал голос рыжий унтер-офицер. — Как непотребные девки себя навязывают.

— Хуже, — добавил другой унтер-офицер. — Тех, хошь приласкай, а хошь оттолкни, — не обидятся. А эти акулы зубастые таким вонючим смрадом дышат, аж тошнить тянет.

Завойко, выслушав всех, заключил:

— Нет слов, враг противен, и в первую очередь потому, что завоевать нашу землю хочет. Но он, надо помнить, и силен. У нас выход один — не подпускать хищников к себе, не дать им ступить на российскую землю.

Артиллеристы дружными голосами заверили губернатора, что будут стоять так, как подобает русским воинам.

На батарее Красного Яра Василий Степанович также не увидел у людей ни страха, ни растерянности. И здесь артиллеристы шутили и смеялись. Мичман Василий Попов и гардемарин Гавриил Токарев сумели настроить авроровцев (их тут было большинство) на бодрый лад.

— На нас, ваше превосходительство, лезть шибко много охотников не найдется, — сказал высокий плечистый моряк по прозвищу Каланча и показал рукой выше батареи. — Всем места хватит…

Завойко повернул голову и увидел лист старой жести, прикрепленный к дереву у кладбища. На рыжем от ржавчины полотне крупно было намалевано смолой: «Добро пожаловать!»

— Гостеприимные вы хозяева, — шутливо произнес губернатор. — И все равно полезут. Перед вами, скорее всего, могут высадить десант.

— А мы тут зачем? — Каланча похлопал ладонью по груди. — С божьей милостью отобьем.

Кто-то вставил:

— На Бога надейся, а сам не плошай.

— Понятно, — согласился Каланча. — Бог-то Бог, а сам не будь плох. Постараемся!

Губернатор поговорил отдельно с мичманом Поповым и гардемарином Токаревым. Командир батареи и его юный помощник также заверили, что их люди сделают все возможное, чтобы не посрамить чести русского воина.

С наступлением темноты Завойко собрал командиров и провел военный совет. Еще раз подробно обговорив действия всех батарей и команд, офицеры разошлись по боевым постам с твердым намерением достойно отражать нашествие чужеземцев.

Уже было поздно, когда губернатора нашел в канцелярии высокий старик-камчадал. Он по пути заходил в хутор Авача, принес от Юлии Георговны письмо. Жена сообщала, что устроилась с детьми на новом месте вполне сносно, молитвенно просила мужа сообщить ей о себе.

Узнав, что старик пришел в город с внуком, которого снова можно послать на хутор, Василий Степанович начал быстро писать записку:

«К порту подошла англо-французская эскадра из шести кораблей. Мы полагали, что неприятель, придя с превосходными силами, сейчас же сделает решительное нападение. Не тут-то было. По всей вероятности, он нас считает гораздо сильнее. Это дает нам надежду, что с божьей помощью выйдем с честью и славой из этой борьбы. Сегодня мы поменялись выстрелами, но их бомбы и ядра были к нам вежливы. Бог за правое дело: мы их разобьем. Кто останется жив, про то никто не знает. Но мы веселы и тебе желаем не скучать…»

Василий Степанович задумался, не решаясь писать то, что невольно лезло в голову. Но об этом же ежечасно думает и жена. Зачем от умного человека таить правду? И он снова наклонился над бумагой:

«Останусь жив — увидимся, не останусь — судьба такая. Царь детей не оставит, а ты сохрани их, чтоб они были люди честные и служили достойно Отечеству. Прощай. Если Богу угодно не дать нам свидеться, то вспомни, что и жизнь долга ли? Рано ли, поздно ли, придется расстаться. Обнимаю тебя, милая. Целую тебя и детей. Твой Василий».

— Позови своего внука, — велел Завойко камчадалу.

На окрик старика в канцелярии появился щуплый

черноглазый паренек лет пятнадцати-шестнадцати. За его спиной висели два ружья-кремневки, на поясе, как и у деда, — большой охотничий нож в берестяной ножов-нице.

— Как звать? — спросил Василий Степанович.

Паренек молчал.

— Убогий он, немой, — ответил за него старик, снимая с внука свое ружье. — Слышит, все понимает, а язык не ворочается. С малолетства так.