Наоми Френкель - Смерть отца

Лицо Беллы приветливо.

– Крепись и мужайся, Хана, – говорит она.

– Как ты лежишь? – кипятится Фрида. – В любом месте, где находится эта девочка, невероятный беспорядок. Встань и перестели свою постель.

– Нет! – кричит Иоанна и прижимает книжку к животу. – Не встану!

– Не говорила я вам, что она совсем с ума сошла? – Фрида пожимает плечами и выходит из комнаты. Темные глаза Беллы покоятся на лице Иоанны, и в них борется понимание ситуации с легкой печалью. Белла в последний год превратилась из худощавой девушки в красивую женщину. Решительное лицо смягчилось и обрело нежность. Этакое слияние юношеской симпатии с женственной мягкостью. Только в глазах проблескивает отсвет печали.

– Что с тобой, Хана? – улыбается Белла Иоанне.

– А-а, – возвращает ей Иоанна стыдливую улыбку, – я себя плохо чувствую.

– Это случается иногда с каждым человеком, такое настроение, не так ли, Хана? Ты должна это преодолеть, встать, сделать что-то. Отдохни еще немного, и одевайся.

– Нет, нет, – сворачивается Иоанна под одеялом, – я больна, поверьте мне.

– Я верю тебе. Я так же знаю, почему ты больна.

– Почему? – вскрикивает Иоанна. – Кто вам сказал?!

– Саул. Вчера у нас была с ним долгая беседа.

– Саул знает? Да он ничего не знает!

– Он рассказал мне о вашей беседе. Саул огорчен, что был с тобой так резок. Это не в моральных правилах нашего Движения судить с такой пристрастностью и решительностью товарища. У тебя плохое настроение из-за твоей возможности участвовать в репатриации молодежи. Не так ли?

У Иоанны отлегло от сердца. Белла нашла причину ее отвратительного настроения. О том, что с ней говорил Саул о репатриации в страну Израиля молодежи, она совсем забыла. Но это очень верно: это тоже причина ее плохого настроения.

– Конечно, Белла, – говорит Иоанна голосом человека, приходящего в себя, – почему я не могу ехать в страну Израиля? Что, я хуже других?

– Упаси, Боже, ты не хуже других. Абсолютно, не хуже.

– Почему же Саул говорит, что меня сильно критикуют в отряде?

– Ты считаешь, что критика такое плохое дело, Хана? – отвечает с улыбкой Белла. – Ты полагаешь, что тебя вообще не следует критиковать?

– Почему же? Любого следует критиковать. И меня.

– Видишь, критиковать следует каждого. Ты хочешь ехать в страну Израиля и считаешь, что только в разрешении на въезд все дело?

– Нет, нет, я знаю. Нужно стать достойным этого.

– Верно, Хана. Прежде всего, человек должен сам себе дать разрешение на въезд. Поверь мне, что придет день, и ты сможешь своей рукой подписать такое разрешение. И не понадобится тебе ни английский консул, ни бюро по репатриации. Подпишешь и поедешь. Все эти официальные решения – пустое дело.

– Это тяжело, – бормочет Иоанна, – это очень тяжело.

– Конечно, Хана. Каждому тяжело. Ты думаешь, есть человек, который не страдает? Каждый носит в сердце Давида и Голиафа. Каждый всегда просит, чтобы маленький Давид победил большого Голиафа. Это тяжелая война, и сегодня в твоем сердце победителем вышел Голиаф.

Иоанна кивает головой.

– И ты позволяешь ему это, и не воюешь за честь Давида?

– Сегодня, Белла сегодня я ничего не могу сделать.

– Но, Хана, до такой степени тебя оскорбили?

– Да, да, меня очень оскорбили.

Как было бы хорошо, если бы она могла рассказать Белле все, показать ей синяки на руке. Тогда бы та поняла суть победы Голиафа. Но и Белле она не сможет рассказать о вчерашнем дне.

Распахивается дверь. Поднос в руках Эдит, запахи еды разносятся по комнате. «Какая красивая женщина, – думает Белла, – лицо Мадонны». И вдруг всплывает перед ней картина озера с белыми водяными лилиями, и она слышит голос Филиппа: «Вырастим еврейских девушек, похожих на Мадонн».

– Доброе утро, – приветствует Эдит Беллу, но с явно равнодушным видом.

– Нет! – кричит Иоанна. – Убери отсюда еду.

– Но, Хана, – говорит Белла, не замечая нервозности в собственном голосе, – ты просто ведешь себя, как избалованная девочка.

– Вижу я, что сестра моя в хороших руках, – улыбается Эдит.

Острую неприязнь ощущает Белла к этой красивой ухоженной женщине. «Про Давида и Голиафа ты проповедуешь другим, а сама?»

Эдит вышла, оставив тонкий запах духов.

– Ешь, – приказывает Белла Иоанне, и, кажется, этим решительным голосом она пытается преодолеть возникшую в душе сумятицу, – ешь немедленно, Хана.

Лицо Беллы настолько изменилось. Иоанна думает, что в этом она виновата. Минуту назад Белла была так добра к ней, и вот, снова Иоанна что-то сделала и все испортила. Она берет ложку и опускает голову над тарелкой с супом. До того она чувствует себя несчастной, что даже суп застревает у нее в горле, и никто не понимает, что творится в ее душе.