Магда Сабо - Дверь

Во всеобнажающем электрическом свете, который уже и в прошлый раз показался мне беспощадно резким, предстало передо мной безобразное зрелище. Когда-то чистенькое, как вымытый стакан, помещение было все запакощено, загажено. Там и сям на подстеленных газетных листах и прямо на полу остатки дурно пахнущей, разлагающейся пищи. Пролитое, недоеденное содержимое опрокинутых посудин успело даже зачервиветь. Тут же — полусгнившая сырая рыбина и кусок утки, тоже с червями. Эта комната уже Бог знает сколько времени не видела ни щетки, ни мокрой тряпки. Приносимая посетительницами еда просто выворачивалась на пол, усеянный вдобавок еще тараканами, тоже дохлыми. И вся эта отталкивающая мерзость густо посыпана белым порошком. Словно сама со средневековой натуралистичностью выписанная Смерть явила свой грубо припудренный лик с проеденными червями щеками и обнаженными игриво зубами. Ни Эмеренц, ни кошек; один едкий, куда резче дезодоранта и хлорки бьющий в нос запах дезинфекции. Все ставни, даже оконные рамы выворочены, покарежены. Тут не врач и не «скорая помощь», тут дезинфекторы работали! Такого порошка и в таком количестве не то что в домашнем хозяйстве — в лавке не сыщешь.

Вернувшись, я даже ключ не могла повернуть в замке, рука словно отнялась от пережитого волнения и сознания вины. Пришлось позвонить. Открыл муж. Он никогда, ни за что меня не ругал и теперь тоже лишь головой покачал, точно затрудняясь определить все случившееся. Потом пошел вскипятить чайник. Пес подполз ко мне. Я пила, лязгая зубами о край чашки и ничего не спрашивая. Ключ от квартиры Эмеренц лежал на столе. О телевидении ни слова не было сказано. Подождав, пока я справлюсь с чаем, муж вызвал такси. По-прежнему без единого слова поехали мы в больницу и нарушили молчание, лишь когда оказалось, что в палате, номер которой дал нам врач и где уже ждали Эмеренц, ее нет. Как? Разве не сюда ее доставили?

— Сюда, — сказала дежурная сестра, — но в том виде, в каком она поступила, нельзя было ее класть. Сначала санобработку надо пройти.

Я не сразу поняла, только глядела тупо, удрученно. Проходившие мимо сестры спрашивали участливо, не принести ли каких-нибудь капель? Уж очень плохо выгляжу. Или кофе, может быть? Я только отнекивалась. Посидели, подождали; подошел неизбежный черед расспросить мужа о том, чему он был свидетелем. Врачу — как раз к его приходу — удалось-таки схватить Эмеренц за руки. Она отбивалась, но уже потому не могла оказать большого сопротивления, что незадолго перед тем у нее, как установили врачи — наш и прибывший на «скорой», — был микроинсульт и левая рука плохо повиновалась, а левая нога вообще отнялась. Несколько дней она, вероятно, совсем была парализована, хотя ее на диво крепкий организм почти уже справился с недугом. Правую руку удалось ей, однако, вырвать, и, захлопнув дверь, она успела задвинуть засов. К тому времени все досужие уличные наблюдатели стянулись туда. Но она ни на какие вопросы и просьбы не отвечала; лишь когда врач пригрозил полицией, крикнула: лучше пусть оставят ее в покое, не то пристукнет первого же, кто полезет.

Авторитет Эмеренц был столь высок, что к силе прибегнуть не осмеливались. Лишь какой-то любопытный прохожий, подойдя на крики и узнав, в чем дело, попробовал высадить дверь. Но едва засов дрогнул — из двери вылетела вышибленная изнутри доска, и в пролом высунулся топор, словно в фильме ужасов. Этот яростно пляшущий топор и вовсе отбил охоту приближаться к проему, из которого потянуло тошнотворным смрадом. И неудивительно: Эмеренц с неделю не могла встать после удара, только подымалась на локте. Необходимые же отправления требовали своего, и она решила: лучше остаться в неподвижности, чем тщиться выползти наружу. По крайней мере, не узнают про ее беспомощное состояние; ни врач, ни «скорая помощь» не появятся — и больницы удастся избежать. Отправляют же кошки свои естественные надобности, где придется. Выкарабкается, сможет опять передвигаться — и уберет. А помрет — тогда вообще все будет безразлично. Эмеренц несчетное число раз повторяла, что и в загробную жизнь в числе прочего нисколечко не верит.

Однако же незнакомец с улицы, изловчась, присел и колуном мастера-умельца так хватил по замку, что тот вылетел вместе со щеколдой. И, потрясавшая топором Эмеренц, потеряв равновесие, повалилась наружу, прямо на них. Вот как удалось в конце концов ее укротить. Катастрофа была для нее полная, очевидная. Комната вся загажена кошачьими, человеческими нечистотами вперемешку с прокисшей, заплесневелой и гниющей пищей. И сверх того — невесть с каких пор не снимавшееся платье Эмеренц, ее столь безупречное постельное белье, с которого буквально посыпались присохшие испражнения… Бродарич вызвал «скорую», которая тотчас и явилась. Эмеренц же была, по всей видимости, в обмороке; очутясь на свежем воздухе, лишилась чувств. Оба врача — наш и со «скорой помощи» — посовещавшись, сделали ей укол, но на «скорую» не взяли. Приехавший врач заявил, что в больницу ее направит, но прежде, поскольку нет прямой опасности для жизни, придется вызвать дезинфекционную команду, чтобы немедля обработать и больную, и квартиру. Дезинфекторы прибыли, побрызгали своими жидкостями, посыпали все каким-то порошком, потом запеленали Эмеренц и увезли куда-то к себе, сказав, что в больницу передадут после санобработки. Пока вонючие червивые кучи обрызгивались и посыпались инсектицидами, изо всех углов повыскакивали бесчисленные кошки: преогромные, отъевшиеся животные, скрывшись через дверь. Как быть теперь с квартирой, решит санинспекция; так ее оставлять, конечно, нельзя — хотя бы потому, что жильцы не потерпят. И запереть невозможно да и смысла нет: никто все равно не сунется, пока там этот смрад. А закончится дезинфекция, можно будет и забить.