Магда Сабо - Дверь

В парадный зал набилось столько родных и близких награждаемых, да еще с друзьями и знакомыми, что мне места не досталось. Я, впрочем, только рада была: вот и хорошо, подожду, пока выкликнут мою фамилию, подойду, приму свою коробочку — и в буфет: сделаю вид будто перекусить. Лишь бы поскорее; а то Шуту или Адельке или кому другому взбредет вдруг в голову сделать за меня то, без чего я в глаза Эмеренц не посмею взглянуть; приду, подобно ей, в полный разлад сама с собой. Сколько лет мы с ней прожили!.. Это и была в моей жизни главная торжественная часть. Прием же в честь награжденных, может, и пышнее, но совсем некстати — и очень плохо рифмовался с моими детскими мечтаниями. Тогда в воображении я в длинном платье всходила по бесконечным ступеням… и все мной любовались: какая стройная, одно удовольствие смотреть. А наяву неловкая, жалкая, потерянная пробираюсь по лестницам. Вот так неверную ноту берут, такая же неверная, фальшивая — не та — походка. Подаю, оступясь, кому-то руку и наконец выскальзываю из парламента по боковому ходу — с ясным сознанием если в больнице, пропуская меня, еще и глянут на мое платье, то уж Эмеренц, явись к ней хоть в королевской мантии, хоть нагишом, все едино не посмотрит.

Помимо горького чувства беспомощности весь тот день меня мучила крайняя усталость. Вернувшись к часу домой и переодевшись, я вооружилась всем нужным для уборки и отправилась на квартиру Эмеренц. «Нельзя на ее репутации оставлять это пятно, — вертелось в голове. — Надо обойтись без санэпидстанции. Пока приедут, я уже управлюсь, уберусь. Наверняка успею: сегодня предпраздничная суббота, здравоохранение в это время уже не работает; а потом — потом встретят их чистота и порядок». И при виде дезинфекторов, которые стояли в холле и курили, ведро со звоном вывалилось у меня из рук. Врач одно забыл мне сказать: санинспекция «в интересах охраны здоровья и соблюдения чистоты в столице» уже распорядилась провести радикальную обработку помещения вплоть до уничтожения зараженной мебели — с выплатой денежной компенсации. Оторопев, со следами пудры и помады на увядшем лице, с подвитыми по случаю торжества локончиками, только платье успев сменить, стояла я, подобно опечаленному клоуну. Но неужели они возьмут на себя такую ответственность? Неужели посмеют? Это же вандализм — разорять чужую квартиру!

— Зачем разорять, мы не будем разорять, — возразил их старший. — Мы грязь только отскребем, пол, стены, мебель, продраим — все чистенько уберем, пятнышка не оставим. Только самое грязное, заразное, загаженное сожжем. Не извольте сами, с этим вашим ведерком, это дело любительства не терпит, тут профессиональная работа нужна. Распишитесь-ка вот тут: работа произведена с соблюдением всех требований. Полагалось бы, конечно, самой больной; но сказали, без сознания она. Так что, пожалуйста: как член семейства заинтересованной стороны. Можете по списку проверить; владелице ведь возмещение полагается за уничтоженные вещи. А с нами не надо спорить, протестовать: ни к чему, у нас распоряжение имеется.

Я повернулась и побежала домой звонить подполковнику, который оказался в городе, приехав на праздник, но в тот момент как раз отлучился: пошел к Эмеренц. Мы очутились у ее дома почти одновременно. Бригада уже усердно работала — все вшестером в резиновых перчатках, передниках и масках. Текучие отбросы выгребли, собрали в свою воняющую дезинфекцией автоцистерну, выскоблили все, опрыскали каким-то химическим составом, а мебель вынесли в палисадник. Там на ухоженном Эмеренц газоне уже были свалены липкие стулья вместе с перепачканным канапе. Шкафы и относительно сохранившиеся или уже продезинфицированные вещи стащили в сторонку. У ограды, возле сирени, как привидение, торчал и материн манекен с пришпиленными фотокарточками. Все подмоченные бумаги, запачканную одежду вместе со старыми газетами, коробками и календарями сложили на канапе. Туда же угодили надписанные и подаренные мной книги, которые Эмеренц требовала с меня, хотя даже не открывала.

Когда комната опустела и вещи были окончательно рассортированы, составили акт. Потом канапе со стульями облили бензином и подожгли. Глядя на пламя, вспомнила я, как Виола, еще щенком, и сама старуха отдыхали на этом канапе: оно служило ей и кроватью, и креслом. На нем сидели всегда и кошки, как ласточки на проводах. Всегда? Когда?.. Когда-то. А теперь вот горит вместе с хозяйкиными чулками, ботинками и головными платками.