Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Он замолчал. В воздухе повисла такая тишина, что был слышен только шум прибоя, разбивающегося внизу о скалы. За парапетом террасы море простиралось до покрытого дымкой горизонта, а на чистом небе сияло солнце.

Я повернулась и на ощупь побрела к балкону.

Я услышала, как он окликнул меня, но не остановилась. Я открыла двери, споткнулась о маленький столик, опрокинула вазу с цветами. Вскоре я была уже в коридоре, ведущем в холл. Там было прохладно, но после яркого сияния дня он казался темным. Я с трудом различала, куда иду. В холле я подумала: «Я хочу домой. Я ненавижу Пенмаррик. Ненавижу».

Я вышла на улицу: передо мной была подъездная дорожка, ведущая к деревьям у ворот, где дикая рощица поднимала ветки деревьев к лазурному корнуолльскому небу. Я пересекла лужайку; солнце грело спину, а пустошь вдали, где дрожало горячее марево, казалось, таинственным образом манила меня.

Я шла и шла. Я дошла до Сент-Джаста, миновала его и двинулась по дороге к пустоши, которая простиралась до самого прихода Зиллан. Пустошь была серо-зеленой, блестела на летнем солнце, а скалы Карн-Кениджек показывали острыми зазубренными пальцами в сияющее летнее небо.

Я остановилась и обернулась.

Марк шел за мной на некотором расстоянии и, когда я остановилась, тоже остановился. Я ничего не слышала, но мне показалось, что он меня позвал. Я повернулась и опять побрела по вереску в Зиллан.

Я шла долго. У меня начали болеть ноги, поэтому я сняла элегантные туфли и босиком побрела по пустоши в прошлое, пока мысленно не оказалась на грязных, вонючих улочках Сент-Ивса. И неожиданно я увидела своего отца: он возвращается с моря, мой бедный, веселый, щедрый отец, который всегда был добр ко мне. Он спрашивал, где сейчас мать и где ее найти. Я увидела цветные ставни Шримп-стрит, грубых моряков, разбитые бутылки, пьяные драки. Голод, нужду, тяжелые времена. Я снова услышала, как женщина из Евангелистской миссии говорит: «Цена греха – смерть, моя девочка, не забудь об этом»; услышала, как священник шепчет: «Бедное дитя, какой печальный случай»; услышала, как, прижимая меня к себе, Гризельда, моя дорогая Гризельда, кричит им: «Она мне родственница! Я буду ее содержать! Пока я дышу, вы ее у меня не отнимете!» И я подумала: «Я хочу к Гризельде. И больше ни к кому. Только к Гризельде. Я пойду к Гризельде, потому что Гризельда всегда на месте, с самого первого дня и по сию пору».

Я запуталась, подумав, что она живет в маленьком коттедже в Морве, и только через минуту вспомнила, что теперь у нее коттедж в Пенмаррике. Значит, я шла не туда и каждый мой шаг уносил меня все дальше от нее, но я все равно не вернулась.

Я шла в приход Зиллан.

Я шла и шла, иногда останавливалась, чтобы посмотреть, не приблизился ли Марк, но он следовал за мной все на том же расстоянии. В какой-то момент мне померещилось, что я осталась одна на пустоши, что я опять жена фермера, урвавшая десять минут драгоценного безделья… Наконец передо мной показалась разрушенная стена Чуна.

Я вошла во внутренний круг руин и остановилась. Там было тихо, огромные камни защищали от ветра. Я неподвижно стояла среди папоротника-орляка и мягкой травы, а взглянув через плечо, увидела, что Марк идет ко мне по вереску.

Когда он подошел, я увидела, что его глаза опять заволокло дымкой, рот крепко сжат, а лицо словно закрыто от меня – оно ничего не выражало. Мы стояли футах в двух друг от друга полных десять секунд, а потом, ступая по древней земле, он пересек разделявшее нас пространство и медленно, осторожно коснулся моих рук своими пальцами.

Я закрыла глаза, почувствовала, как слезы горячими иглами закололи мне веки, и наклонила голову вбок, но он все равно нашел мои губы. Неожиданно колени мои ослабели, дрожь пробежала по телу, и я почувствовала жар желания.

– Прости, – сказал он.

И все. Больше никаких объяснений. Просто холодное «прости», произнесенное голосом, который я так любила. И я простила ему все, потому что любила его, потому что никогда раньше и не предполагала, как важно мне было, чтобы он меня тоже любил. Он женился на мне, потому что любил меня, и не оставил в одиночку бороться за ферму Рослин. Ничто не имело значения, раз он меня любил, ничто на свете! И когда я взглянула ему в лицо и увидела, что он меня все еще любит, я прижалась к нему на долгую потрясающую секунду. Мы обнимались под жарким сентябрьским солнцем. Объятия становились все головокружительней, все невыносимей; наконец мы легли в тени замковых руин, и там, на жесткой земле корнуолльской пустоши, он любил меня так страстно, что было зачато мое самое любимое дитя.