Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– О боже! – возопил Марк в приступе ярости. – Мне не хватало только, чтобы она совала везде свой нос и критиковала все, что мы сделали в Пенмаррике! И как она смеет приезжать сюда, никого не уведомив! Как она смеет! Боже, как я ненавижу высокомерных, надменных, задирающих нос женщин! Я скажу ей прямо в лицо все, что думаю о ее своевольных попытках проникнуть в мой дом!

Но я не могла не сочувствовать Мод Пенмар. Со времени нашей свадьбы она виделась с нами только однажды, после рождения Стефена, когда приехала, чтобы повидать своего первого внука, и неделю жила в «Метрополе». Я была уверена, что ей не терпится увидеть Маркуса и навестить дом, который она в молодости так любила. Мне не удалось предотвратить ссору Марка с матерью, потому что они всегда ссорились, встречаясь, но, после того как она пролила одну большую стеклянную слезу, он взял ее за руку и сказал, что она все же может остаться на один-два дня, а я сделала все возможное, чтобы обеспечить ей радушный прием. Но она меня очень утомляла, а я уже и без того устала из-за бесконечных хлопот по благоустройству дома и к тому же в мае ждала еще одного ребенка. Когда Марку удалось-таки отправить миссис Пенмар в Гвик повидать Найджела, я почувствовала невероятное облегчение и пролежала бы в постели целую неделю, если бы не Рождество, самое суматошное для всех нас время года.

К этому времени весь приход уже знал о нашем приезде, и вскоре нас завалили разного рода приглашениями, так что я была рада своей беременности – она давала мне предлог хотя бы на время избегать самых обременительных проявлений моего нового социального статуса. Когда доктор Солтер дал мне свой уже привычный совет отдыхать как можно больше, я ухватилась за этот шанс и вела спокойную жизнь, возобновив попытки усовершенствовать свой запас знаний. Чтение расширило мой словарь, акцент мой стал менее заметным, но Корнуолл в нем все еще звучал, и это меня очень смущало. Наконец, уже в полном отчаянии, я тайно дала объявление в пензансской газете о том, что ищу учителя фонетики, и вскоре наняла пожилую даму, которая приезжала в Пенмаррик дважды в неделю, чтобы помочь мне преодолеть мой недостаток.

Марк удивился и сказал, что я говорю достаточно хорошо, но сопротивление его длилось недолго, и мне казалось, что в глубине души он радовался больше, чем признавался в том вслух.

Наступил новый год. Я лежала в шезлонге и в ужасе смотрела на внушительную стопку приглашений от корнуолльской аристократии. В такие моменты меня одолевало знакомое чувство неполноценности и я не могла думать ни о чем, кроме того, что Маркус и мои будущие дети будут жить в мире, который никогда меня полностью не примет. И я с тревогой говорила себе: «Надеюсь, мне будет с ними легко». А потом меня снова охватывал страх и я думала: «Надеюсь, они не будут меня стыдиться».

Разумеется, болезненно впечатлительной делала меня беременность. Я всегда решительно боролась с такими мрачными мыслями, и в целом у меня это получалось, но иногда, не в силах совладать с собой, я часами пребывала в скверном настроении и – какая ирония – впустую тосковала по той спокойной жизни, какую мы вели на ферме Деверол.

Моя старшая дочь родилась в конце мая, когда Маркусу был год. В последние месяцы беременности я увлеклась поэзией Теннисона, и его поэма об одинокой, обнесенной рвом ферме, где скрывается от людских взоров героиня в ожидании своего любимого, разбудила мое воображение. Мне казалось, что бедная девушка была изолирована от внешнего мира в таком же месте, каким был Пенмаррик, когда мы приехали, и мое сердце обливалось за нее кровью. Когда Марк спросил меня, как нам назвать младенца, я без колебаний ответила: «Мариана».

– В честь героини из «Любовью за любовь»?

– В честь девушки из поэмы Теннисона, – сказала я, не зная, что Теннисона вдохновил Шекспир, о чем Марк сразу же поставил меня в известность.

– Что ж, – добавил он, – хорошее имя. Но мы должны назвать ее и в честь тебя тоже.

– Нет-нет, Марк! «Мариана Джанна» звучит ужасно! Пусть она будет просто Марианой. Кроме того, мне не нравится мое имя.

– А мне нравится, – возразил он. – Ну что ж, может быть, у нас будет еще одна девочка…

Мы не знали, сколько хотим иметь детей, – может быть, четверых или пятерых. После смерти Стефена у меня появилось безумное желание родить как можно быстрее еще несколько детей, чтобы больше никогда не довелось входить в пустую детскую, я даже предпочла бы, чтобы они могли рождаться чаще, чем раз в год.