Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Когда я поняла, что снова в положении, то очень расстроилась. Прежде всего, я чувствовала раздражение оттого, что забеременела, не собираясь этого делать, как какая-нибудь утонченная женщина, которая не имеет представления о том, как этого можно избежать, но вскоре раздражение сменилось страхом – мне предстояло признаться Марку. Но тайное удовлетворение и облегчение уменьшало даже этот страх; испытание новогодним балом в Пенмаррике можно было отложить еще ненадолго. Придется расширить детскую, нанять помощницу няне, обрадовать Маркуса тем, что скоро у него появится братик, с которым можно будет играть…

И все же прежде всего нужно сказать Марку, что скоро у него будет еще один сын.

В то время мы были в Лондоне; после эпизода в Чуне я сказала Марку, что поеду с ним за границу, как только он пожелает, но он был настолько благороден, что в качестве компромисса предложил провести несколько недель в столице вместо более утомительного путешествия на континент. В Лондоне мы обнаружили, что все только и говорят что о книгах – скандально знаменитой «Желтой книге» Обри Бердсли и более невинной «Книге джунглей» Киплинга. Мне так не терпелось увидеть скабрезные рисунки Бердсли, что я уже подумывала, не достать ли тайком эту книжку, но Марк купил ее совершенно открыто и оставил в незапертом ящике, так что я могла заглядывать в книгу, стоило мужу отвернуться. Он сказал, что рисунки «умны, но поверхностны» и «не вполне в его вкусе». Я вскоре поняла, что они и не в моем вкусе, они оказались слишком странными, чтобы потрясти меня своей откровенностью. Впрочем, я не призналась, что разочарована, поскольку считать их шокирующими было модно, просто переключила свое внимание на другие события культурной жизни. Мы ходили на концерты, слушали новую симфонию Чайковского, премьера которой состоялась годом раньше, ходили в театр, наслаждаясь всем, начиная от оперетт Гилберта и Салливана и заканчивая ужасно мрачными пьесами иностранного драматурга Ибсена. Мы бывали в картинных галереях, ужинали в модных ресторанах и иногда совершали светские визиты, которые страшно действовали мне на нервы. Наконец, по прошествии нескольких недель, я собралась с духом и сходила к врачу на Уимпол-стрит.

– …Так что, для того чтобы наслаждаться оперой, не надо иметь музыкального слуха, – говорил в тот вечер за ужином Марк. – Опера, независимо от музыки, сама по себе замечательное представление. Конечно, эти новые произведения Рихарда Штрауса отвратительны, но некоторые итальянские композиторы… В чем дело?

Когда страшишься чего-либо несколько часов подряд, ожидание частенько бывает хуже самого события. На долгую минуту, после того как я сообщила ему новость, он замер, а у меня от страха начало покалывать голову, но потом он пожал плечами, улыбнулся и сказал непринужденно:

– Ах, после той истории! Как нелепа она была! Мне следовало бы знать, что спорить бессмысленно.

Я натянуто произнесла:

– Я не хотела этого, Марк. Я понимаю, что ты сердишься, но…

– Дорогая, какое право я имею сердиться? Ты не могла забеременеть без меня. Давай забудем ту дурацкую ссору, и все.

Так что я больше не пыталась извиняться, но чувствовала себя разбитой и была уверена, что Марк подозревает, будто я забеременела специально. По дороге домой он очень заботился обо мне, мы даже начали вместе обсуждать, как назовем ребенка, но в новогодние праздники, после долгого перерыва, он опять погрузился в свою работу по истории, а в феврале уехал на три недели в Лондон, чтобы поработать там. Я ужасно по нему скучала. Я терпеть не могла есть в одиночестве в огромной столовой, меня раздражала церемонность слуг, торжественно вносящих каждое блюдо, я ненавидела в одиночестве сидеть по вечерам в гостиной. По утрам я приходила в детскую, но Маркус, хотя и был очарователен, не мог составить мне компанию, а у Марианы резались зубки, и она ужасно капризничала. Днем я пыталась заниматься делами прихода и корреспонденцией, но боялась отсылать письма, прежде чем Марк убедится в отсутствии там ошибок, и нервничала, не зная, что писать. Трудно было придумать, как проводить время. Когда Марк наконец вернулся домой, я была несказанно рада видеть его.