Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Но даже после его возвращения мы виделись мало. По утрам он работал в библиотеке. Днем ездил верхом, гулял пешком или занимался делами усадьбы, а по вечерам опять уединялся с книгами. Раз или два в неделю он ездил в Пензанс, чтобы провести день в Карнфорт-Холле, а потом ужинал со своим старым другом Майклом Винсентом, но я была достаточно осторожна и не возражала против его явного предпочтения мужской компании. Я считала, что мистер Винсент очень скучен, но Марк, конечно же, имел право видеться с друзьями, сколько ему хотелось, и я не желала утомлять его жалобами на недостаток внимания к себе.

Проползли долгие, мрачные зимние месяцы. Экономка так замечательно справлялась с хозяйством, что мне мало что оставалось делать, а вскоре из-за своего положения я перестала участвовать и в делах прихода. Я ходила в детскую, пыталась строить планы относительно нового ребенка, но почему-то чувствовала апатию и не могла собраться с силами, чтобы начать приготовления.

Пришла весна, за ней лето, и наконец настало время ребенку появиться на свет. Он родился восемнадцатого июня и закричал с такой силой и решительностью, что всех оглушил. Он перестал кричать только у меня на руках, и тогда полный покой снизошел на его маленькое сморщенное личико, а когда он открыл глаза и посмотрел на меня первый раз, мне показалось, что он долго меня изучал, словно мое присутствие имело для него какое-то таинственное значение.

Я тихонько коснулась его руки большим и указательным пальцем, и с того самого момента между нами родилась неразрывная, невидимая, но очень крепкая связь.

Я улыбнулась.

Поскольку Марк выбрал имя для Маркуса, он доверил мне самой назвать нашего третьего сына, и я окрестила его Филипом – просто потому, что это было мое любимое мужское имя.

Я любила всех своих детей, но некоторых все-таки больше. Много лет спустя Мариана крикнула мне в приступе гнева: «Ты любила только мальчиков! Для тебя только мальчики имели значение!» И хотя я горячо это отрицала, сыновья действительно интересовали меня гораздо больше дочерей. Долгое время Стефен или, скорее, память о нем жила в моем сердце – наверное, оттого, что он был первенцем, а его смерть особенно остро отпечатала его образ в моей памяти. Маркус, голубоглазый, с растрепанными темными волосами, был неотразимо привлекателен; он легко очаровывал всех, и мне казалось, что он вырастет в прелестного молодого человека, но он был мало на меня похож; я не узнавала себя ни в нем, ни в Мариане и находила очень слабое сходство только между собой и Стефеном, но он умер прежде, чем оно смогло проявиться. А Филип с самого начала был моим сыном. Белокожий, как я, с большими, спокойными голубыми глазами и светлыми густыми волосами. С ранних лет он был явно в десять раз умнее, чем Маркус, и намного быстрее все схватывал.

Я обожала его. Маркус начал ревновать.

– Забери маленького, – говорил он няне. – Забери. Я не хочу его.

– Лучше поиграй с Марианой, – говорила я ему в раздражении, но он цеплялся за мои юбки и никуда не пускал.

– Ты балуешь этого ребенка, Джанна, – с осуждением сказал Марк, вернувшись однажды из Пензанса и найдя меня в детской, как всегда, с Филипом. – Он потом этим воспользуется.

– Нет, не воспользуется, – сказала я, – и я его не балую.

Но на самом деле я, конечно, баловала его.

Наконец рассердилась даже няня.

– Извините меня, мадам, – твердо сказала она однажды, – но как я могу научить мистера Филипа быть послушным, хорошим мальчиком, если вы никогда ни в чем ему не отказываете? Он растет очень своевольным и думает, что стоит ему закричать, как он немедленно получит все, что захочет. Это неправильно, мадам, уж позвольте мне сказать. Когда я служила у де Кланси в Бадли-Солтертон…

И я была вынуждена слушать ее рассказы об ужасных детях, которых портили обожающие родители.

Я решила, что надо быть более разумной.

Думаю, одной из причин моей поглощенности детьми было то, что в отношениях с Марком уже чего-то недоставало. Мне казалось, что после рождения Филипа дело поправится само собой, и я решила не заводить детей по крайней мере еще два года, чтобы ничто не отвлекало меня от Марка, но напряжение между нами не исчезло. Я решила поехать за границу, раз он хочет, но он мне этого больше не предлагал. Он глубоко погрузился в свои исторические исследования и закончил еще одну работу об Иоанне Безземельном, что должно было стать новым шагом в его карьере историка, и теперь мечтал поехать в Оксфорд, чтобы поработать в тамошней Бодлианской библиотеке. Вскоре возродилась наша старая привычка встречаться главным образом за обеденным столом, и тревога моя усилилась, когда участились его поездки в Пензанс. Теперь он виделся с Майклом Винсентом два-три раза в неделю, и, хотя в дни, когда он уходил из дому, я не ложилась, не дождавшись его, он ни разу не зашел ко мне в комнату и спал у себя в гардеробной через коридор.