Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Пока Лиззи гостила у нас, я ничего не слышал о Ребекке, но я был слишком занят, развлекая гостей, чтобы подолгу об этом думать. Но когда Лиззи с мужем вернулись в Кембридж, меня одолела тоска. Наконец я написал Ребекке письмо, в котором извинялся за сцену с Джонасом и предлагал повести ее ужинать.

Она не ответила.

После этого я взял себя в руки, решив не тосковать по женщине с тяжелым характером, которая решила меня игнорировать, и с упоением предался удовольствию длительного пребывания в Пенмаррике. Я каждый день ездил по поместью, предпринимал длительные прогулки; когда было настроение, понемногу писал и начал потихоньку поглощать обширную библиотеку отца. Но когда его исторические и биографические труды исчерпали мою интеллектуальную стойкость, я привез немного своих собственных книг и провел много счастливых часов, наслаждаясь приключениями лорда Питера Уимси, Эркюля Пуаро и бульдога Драммонда. Еще я попытался, с различной степенью успеха, читать некоторые из наименее фривольных современных книг: «О дивный новый мир» Хаксли, который только что издали, напыщенные страдания Д. Г. Лоуренса и более приятные для чтения рассказы Дж. Б. Пристли. Но в целом ранние работы Уэллса, Голсуорси и Уолпола казались мне более занимательными, чем последние литературные шедевры.

Помимо чтения, я увлекся и радио; в Пенмаррике был радиоприемник, но он был допотопный, и я купил новый, который позволял мне с максимальным комфортом слушать репортажи о футбольных матчах. Вскоре я тайком привез из Карнфорт-Холла граммофон и любимые пластинки. Современная серьезная музыка, такая как композиции Вогана Уильямса и Делиба, казалась мне скучной, но Рахманинова я слушал так часто, что и сейчас при звуках его Второго фортепьянного концерта через регулярные интервалы ловлю себя на мысли: вот здесь я переворачивал пластинку. Еще я купил лучшие современные произведения, но моей главной любовью стал джаз, и вскоре мелодии Рахманинова потеряли свою привлекательность, их заменила труба Луи Армстронга. Поначалу такая музыка в Пенмаррике казалась странной; я знаю, что Медлин был чрезвычайно шокирован и приносил виски с содовой в библиотеку с явным неодобрением во взгляде, но вскоре мы оба привыкли, что бывшее святилище отца оскверняют такие недостойные американские звуки, и приняли смену традиций без дальнейших размышлений.

Я, конечно, и наедине с самим собой был счастлив, но, по мере того как длилась наша с Ребеккой разлука, чувствовал себя все более одиноким. Комфорта больше не было, и в конце концов я пригласил к себе Фелисити, но она собиралась в гости куда-то в Мидлендз и вскоре уехала из Корнуолла на несколько недель.

Я по-прежнему исправно ездил к матери и часто привозил ее в Пенмаррик на обед и чай.

– Сколько ты еще собираешься жить в Пенмаррике? – спросила она в конце сентября. – Ты здесь уже давно, а я знаю, что Майкл этого не одобряет.

– Не понимаю почему, – сказал я. – Я совсем не вмешиваюсь в дела Уолтера Хьюберта, даже носа в его контору не показываю. Не знаю, сколько я здесь еще пробуду. Может быть, пока Фелисити не вернется в Карнфорт-Холл.

Но Фелисити вернулась через две недели, а я и пальцем не пошевелил, чтобы к ней переехать. Вместо этого я опять пригласил ее в Пенмаррик, но ей не хотелось бросать своих лошадей, и мы по-дружески договорились немного пожить раздельно.

– Майкл очень злится, – напомнила мне мать. – Может быть, тебе не следует здесь больше оставаться, Джан-Ив.

– Я никому не делаю ничего плохого, – сказал я правду, но увидел, что она неодобрительно поджала губы, хотя и не сделала никакого неприятного замечания в отношении моего поведения.

На следующий же день от имени фирмы «Холмс, Холмс, Требарва и Холмс» явился с визитом Саймон Питер.

Это был худощавый человек, невысокий, но отлично сложенный, с хорошей фигурой. Физическая работа сделала бы его мускулистым, но книги и учеба придали ему вид болезненного аскета. Говорили, что в детстве он часто болел. Даже теперь он не выглядел крепким, но я слышал, что он не пропустил по болезни ни одного рабочего дня, поэтому я решил, что с возрастом его здоровье стабилизировалось. У него были прозрачные глаза, слабое рукопожатие и умный, расчетливый рот.

– Доброе утро, Джан, – вежливо сказал он. Он всегда был очень вежлив с клиентами, но мне его фамильярность не понравилась, и я подумал, что случайность, которая сделала нас однокурсниками в Оксфорде, не давала ему права обращаться ко мне по имени. – Я принес тебе письмо от мистера Винсента. Он велел мне передать его тебе и дождаться ответа.