Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Зять с восхищением смотрел на нашу мать, когда, как ему казалось, она этого не видела, а Лиззи удавалось заставить его произнести «да» или «нет», когда этого требовали обстоятельства.

– Никогда не была в Кембридже, – сказала ему мать за обедом. – Правда, ужасно в этом признаваться? Но в Оксфорде я однажды была.

– Да? – пробормотал он, явно не зная, что сказать. – И вам понравилось в Оксфорде, миссис Касталлак?

– Совсем нет, – дала она прекрасный ответ, и это подвигло его на небольшой рассказ о своем любимом городе.

– Вы должны обязательно у нас погостить, – пригласил ее он, не замечая ужаса на лице Лиззи, а мать улыбнулась, вежливо поблагодарила, но добавила, что теперь не очень любит путешествовать.

После обеда они втроем гуляли по саду, осматривая теплицы, а я поехал в Морву, чтобы привезти Ребекку с детьми.

В четыре часа мы все пили чай в гостиной Пемаррика. Компания была разномастной. Ребекка, как всегда, когда собиралась слишком светская для нее публика, стала бесцветной; она была преувеличенно вежлива с матерью, которая отвечала ей тем же, но сделала неуклюжую попытку подружиться с гостями. Бедная Дебора была еще более стеснительной, чем ее мать, и болезненно застенчивой; на вопросы она отвечала вспыхивая и односложно. Я бы и сам почувствовал стеснение среди такого количества застенчивых людей, если бы на этом формальном чаепитии не присутствовал мой племянник Джонас.

Ему было шесть, это был крепко сбитый, плотный, сильный мальчик. Он не считал нужным употреблять слова «пожалуйста» и «спасибо», поэтому перемещался от одной тарелки с пирожными к другой, а если содержимое тарелки его не удовлетворяло, то швырял ее на пол. Он отказался от молока, опрокинул свою чашку чая и рассердился, когда его мать, чрезвычайно смущенная, попросила его сесть.

Моя мать наблюдала за ним в задумчивости. Я чувствовал, что у нее руки чешутся, чтобы его отшлепать. Вскоре она посмотрела на меня, а когда наши взгляды встретились, неодобрительно подняла бровь.

– Ну хорошо, Джонас, – сказал я. – Хватит. Сядь и веди себя прилично, иначе отправишься в мою комнату и будешь там сидеть, пока мама не пойдет домой.

Он показал мне язык. Его голубые глаза расширились от злости.

– Очень хорошо, – спокойно произнес я, ставя тарелку. – Если ты этого добиваешься. – И приготовился подняться.

– Ты не можешь меня тронуть! – закричал он, неожиданно занервничав. – Ты мне не отец!

– К счастью, – добавил я, улыбнувшись.

– Джан, – несчастным голосом проговорила Ребекка. – Джан, я…

– Не волнуйся, я его не трону. – Грациозно, как танцор, я пересек комнату, взял его за шкирку и быстро выволок из комнаты, а он вопил от ярости и унижения.

Выйдя в холл, я закрыл за собой дверь и ослабил хватку. Он замахал на меня своими маленькими кулачками, но я крепко зажал его под мышкой и понес, по-прежнему орущего и брыкающегося, в свою комнату.

– Скотина! – орал он, покраснев от гнева. – Злой, уродливый старик! Я тебя ненавижу!

Наверное, для шестилетнего ребенка даже человек двадцати шести лет кажется пожилым.

Я запер дверь, положил ключ в карман и посмотрел на него.

– Выпусти меня! – крикнул он, повелительно топнув ногой. – Выпусти меня! Я хочу к маме!

– Тебе нужен отец, – сказал я, – но, к счастью для него, он никогда не узнает, какое чудовище он породил.

Он почувствовал, что его оскорбили, и снова накинулся на меня, размахивая кулачками. Один из его слабосильных ударов пришелся на чувствительную часть моего тела, и я неожиданно вышел из себя.

– Ну хватит! – сказал я, побелев от гнева, и, когда он увидел, что выражение моего лица переменилось, весь его задор испарился и он сделал шаг назад. – Хватит с меня твоего непослушания и плохих манер! Пора уже тебе понять, что нельзя делать все, что хочется, пока мать бегает за тобой с извинениями! Подойди сюда!

Он отпрянул, очень маленький, притихший. Я наклонился, поднял с пола у кровати тапку.

– Мамочка! – закричал он в панике. – Мамочка!

– Это тот случай, когда «мамочка» не прибежит на помощь, чтобы избавить тебя от заслуженного наказания.

– Мамочка! – Он в отчаянии бросился к двери, забыв, что та заперта, а я поймал его, развернул и стянул штанишки его белого матросского костюмчика.

Он начал горланить, прежде чем я успел к нему прикоснуться. В конце концов я шесть раз звонко шлепнул его тапкой и отпустил. Я еще с детства помнил, что унижение – гораздо более эффективное наказание, чем физическая боль, и мне не казалось необходимым делать удары такими же сильными, как в школе. Порка была символической, просто демонстрацией авторитета; он запомнит унижение, а не полдюжины полученных звонких шлепков.