Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– О Джан… – Она опять разрыдалась.

– Кроме того, – продолжал я в том же духе, – ты говоришь, что хочешь за меня замуж. А ты уверена, что не даешь поспешного обещания в пылу чувств? Мне бы не хотелось, чтобы ты вышла за меня замуж, потом пожалела об этом и обвинила меня в том, что я обманом выудил твое согласие, пока ты была расстроена. Да и сможешь ли ты когда-нибудь забыть о Хью? Если мы поженимся, не будет ли между нами всегда стоять память о нем?

Ребекка проглотила комок в горле и снова высморкалась.

– Может быть… – Она запуталась. – Да, может быть, ты прав, Джан, может быть, я поспешила, согласившись выйти за тебя замуж…

Я подавил вздох облегчения. Я на самом деле ее очень любил и смертельно боялся потерять. И в то же время я уже ясно видел, что должен жениться на Фелисити. Я чувствовал себя так, словно шел по натянутой проволоке на коньках.

– Мне бы хотелось жениться на тебе по многим причинам, – тихо сказал я, – но это будет к худшему, дорогая. Ты сама это знаешь.

Ее чудесные глаза снова наполнились слезами. Она была ослепительна.

– Да, – признала она. – Ты прав. Просто… – Слезинка замерла на изгибе ее роскошной щеки и заблестела на белой коже, как алмаз. – Мне так одиноко… да и детям нужен отец. Ты так хорошо ладишь с детьми, Джан.

– Я буду приходить, как только смогу, – пообещал я, растроганный. Я никогда прежде не думал, что хорошо лажу с детьми. По правде говоря, я не очень любил детей, кроме малютки Деборы, чья застенчивая женственность мне нравилась. – Дорогая, мой брак ничего не изменит, обещаю, – искренне повторил я. – У нас все будет как прежде.

Так и случилось, хотя мой брак немного не соответствовал нашей предварительной договоренности с Фелисити. Мы поженились через девять месяцев после свадьбы Филипа, весной 1928 года, и у нас была прекрасная свадьба в Лондоне. Фелисити решила, что ее свадьба должна быть обставлена со вкусом, что ей надо получить как можно больше от неожиданной прогулки к алтарю. Еда на приеме была отменной, шампанское, натурально, – лучшим, какое можно было достать за деньги, а потом мы весело и шумно уехали в Париж, чтобы еще в течение двух недель праздновать это событие. Но медовый месяц стал моим падением. Перед свадьбой Фелисити сотворила чудеса со своей внешностью, накупила множество платьев, подчеркнувших ее фигуру в нужных местах. Не удовлетворившись революцией гардероба, она уложила волосы у профессионала и, как я подозревал, прошла массу косметических процедур. Результаты были потрясающими. Когда мы добрались до номера в нашей парижской гостинице, я понял, что двойная кровать никак не отразится на некоторых моих физиологических потребностях, о которых я принудил было себя забыть во время путешествия, а когда она наконец нарядилась в наисоблазнительнейшее черное неглиже, какое мне только приходилось видеть, я понял, что всякая попытка воздержания заранее обречена на неудачу.

– Восхитительно! – сказала Фелисити наутро. – Я не допускаю мысли, что могу что-нибудь упустить. Бог с ним, с аннулированием брака, Джан, дорогой, ведь существует еще и развод. Если потом нам понадобится расстаться, мы всегда сможем организовать небольшую измену.

Итак, мы продолжали веселиться сначала в Париже, а потом опять в Лондоне, где остановились на две недели перед возвращением домой. С Фелисити было невероятно весело. Мы ели и пили всюду, от Сохо до Найтсбриджа, и танцевали все, от фокстрота до чарльстона. Мы танцевали до изнеможения. Намного позже, когда я вспоминал о медовом месяце, мне представлялись размытые картинки Лондона, сияющего модерном: коктейли, ночные клубы, джаз-банды, девушки-подростки с коротко остриженными волосами и алыми ртами и танцы, танцы, танцы… Но наша энергия не иссякала. Если мы не танцевали ночь напролет, то целый день носились по Лондону; мы плавали на лодке по озеру, и гуляли в Гайд-парке, и даже сходили в зоопарк. Когда медовый месяц закончился, мы все еще так наслаждались жизнью, что не хотели возвращаться домой. Самое странное, что я к тому времени был искренне рад своей женитьбе на Фелисити и предвкушал радостную семейную жизнь, но, как только вернулся в Корноулл, снова подпал под чары Ребекки, и ничто не могло удержать меня возле жены, даже уважение и привязанность. Конечно, я не говорил Ребекке, что мы с Фелисити провели нормальный медовый месяц и что я по-прежнему сплю с женой раз в неделю даже по его окончании. Мне казалось, что я обязан Фелисити хотя бы этим знаком признательности, потому что она была, как говорят, «своим парнем» и превратила потенциально ужасный брак в веселую, добрую дружбу.