Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Самое странное, что поведение Филипа меня не удивило, потому что я давно подозревал, что он гомосексуалист, но вот Тревоз шокировал меня до глубины души.

Я остановился как вкопанный, глядя на них. Они меня не видели. Они не видели никого, кроме друг друга. Филип смеялся. После женитьбы он стал мрачным, но в этот момент он мрачным не был. Тревоз тоже смеялся. Его обычное надутое выражение лица испарилось, улыбка была непринужденной и естественной. Они вместе прошли по аллее, руки в карманах, движения неторопливы, словно у них не было никаких забот. Они чувствовали себя в своей тарелке, были невозмутимы и явно ладили друг с другом.

– Что ты увидел? – спросила Ребекка, неожиданно почувствовав, что я не всецело поглощен ею, но, хотя она повернулась и огляделась сразу же, Филип и Тревоз уже скрылись из виду.

Немного помолчав, я сказал: «Ничего особенного. Так, парочку странных художников», и вскоре мы заговорили о чем-то другом.

Но тогда я понял, что происходит между Филипом и Хеленой. Брак не удался; детей у них не будет. А через несколько месяцев, как раз когда я думал, что мои шансы унаследовать Пенмаррик намного возросли, жизнь всех нас нежданно-негаданно была разрушена несчастьем на шахте Сеннен-Гарт.

Конечно, всем было жаль Филипа.

Даже мне было его жаль. Пока вся Англия и все журналисты мира расточали заслуженное сострадание вдовам и сиротам, ставшим жертвами бедствия, все люди в окрестных приходах думали еще и о Филипе. Шахта была тем делом, за которое он дрался всю свою жизнь; всех умерших он мог считать своими друзьями, а среди погибших был и Алан Тревоз.

Горе Филипа, вероятно, было непереносимым. Я сам настолько ужаснулся при виде этой трагедии и так был потрясен потерей стольких знакомых мне людей, что не мог не выразить ему свое сочувствие.

Но он не нуждался в моем сочувствии.

– Есть люди, которым сейчас еще хуже, чем мне, – сказал он, не дав мне договорить, и немедленно направил свою невероятную энергию на создание национального фонда для вдов и сирот и на посещение каждой семьи, чтобы убедиться, что никакая материальная нужда не усугубляет их горя.

Тогда я увидел его в новом свете. Я думал, что он эгоистичен и думает лишь о себе, но теперь убедился, что он думает только о других; люди в горе обращались к нему, а у него откуда-то брались силы, чтобы их утешать. Раньше я думал, что он жесток и холоден, и сомневался, что какая-нибудь трагедия может глубоко его тронуть; я никогда не видел, как он плачет, на похоронах он никогда не показывал ни малейшего признака подавленности. А теперь я убедился, что он по-настоящему страдает, и страдание было для него тем тяжелее, что он, несомненно, обладал нечеловеческой выдержкой, которой так жалко гордился.

Фелисити любезно вызвалась сопровождать меня на похороны, и, хотя необходимости в ее присутствии не было, я с облегчением принял ее предложение. Испытание, переносимое вдвоем, всегда легче, чем когда переживаешь его в одиночестве, но даже в присутствии Фелисити это все равно было ужасно. Знаменитое английское присутствие духа никогда не входило в число моих добродетелей, а горе было настолько заразительным, что я до сих пор стыжусь своей реакции.

Я увидел Филипа через несколько дней после этого; по всей видимости, он нашел какое-то уединенное местечко, где мог зализывать раны, как какой-нибудь горделивый золотистый лев после битвы не на жизнь, а на смерть. Я как раз задумался, не стоит ли мне заехать в Пенмаррик, чтобы посмотреть, не смогу ли я помочь чем-нибудь ему или Хелене, когда мне позвонил не кто иной, как сам Филип.

Говорил он резковато и непринужденно, как всегда, но, к моему удивлению, пригласил меня выпить с ним в Пенмаррике на следующий вечер. Хелена, как он мне сказал, вечером будет в особняке Ползиллан; Фелисити он не пригласил; мы должны были встретиться с глазу на глаз.