Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Это были дни, когда Джан-Ив часто появлялся на ферме. Не то чтобы мне не нравилось его присутствие, – напротив, я был рад, что он заполняет пустоту, образовавшуюся в сердце матери после смерти Хью, но я по-прежнему не доверял ему. Он осыпал мать подарками, что было похвально, но я часто спрашивал себя, что он пытается ими купить. Еще мне было интересно, где он берет деньги на эти подарки, – я подозревал, что он обладает талантом Хью добывать деньги всевозможными сомнительными способами.

В первую неделю 1926 года у Ребекки родился сын от Хью. Начались какие-то смешные недоразумения из-за того, как его назвать, в которые я не хотел влезать, но мать и Ребекка перестали разговаривать, после того как Ребекка не пригласила нас на крестины. После этого между ними разгорелась настоящая война, – как и все женские ссоры, она была не серьезнее бури в стакане воды, хотя эмоции были неразумно горячи с обеих сторон.

Меня же занимали более важные дела, чтобы много думать о племяннике Джонасе.

На шахте опять начались серьезные проблемы. Уолтер Хьюберт отбивался от кредиторов, рабочие требовали повышения зарплаты, чтобы она соответствовала повышающейся стоимости жизни, а мне нужны были деньги, чтобы открыть дополнительный горизонт и купить новое оборудование.

– Нам нужен еще один кредит, – сказал я. – Мы должны его получить.

Но Уолтер покачал головой:

– Сейчас плохое время для получения капитала, Филип. На послевоенное возрождение оказывает влияние растущая безработица; экономический климат становится все более и более неопределенным, денег мало. Конечно, ты можешь посоветоваться с мистером Винсентом или со своим отцом, но я сомневаюсь, что мы можем выпустить еще акции, а если мы возьмем третий кредит сверх двух, которые у нас уже есть, то мне кажется, что вскоре у тебя начнутся очень серьезные проблемы.

– Но мне нужны деньги!

Я думал об этом день и ночь. И как раз в сотый раз обсуждал это с Уолтером, когда, к моему удивлению, на шахте появился отец и вызвал меня для разговора.

К тому времени я был уже в полном отчаянии, а визит отца только усугубил его. Я боялся, что он предложит сократить расходы и закрыть шахту, и оказался прав. Он так и сделал. Излагал он свою точку зрения гладко, а его мягкая манера была рассчитана на то, чтобы не обидеть меня, но он решил закрыть шахту. Он предлагал приостановить работы. «Временно, – сказал он, – до того момента, когда экономическая ситуация улучшится». Но я слишком хорошо его знал, чтобы в это поверить. Как только он закроет шахту, никакая сила не заставит его открыть ее снова. Вскоре все оборудование и машины будут проданы в уплату долгов, а штольни будут затоплены и забыты.

Я принялся его умолять. Это было против моих принципов, я забыл о гордости, но ради шахты я был готов упасть на колени и проползти сотню миль, поэтому я сжал зубы и умолял его, как мог. Надо отдать ему должное, он меня выслушал. Он все время повторял, что я веду войну, в которой невозможно выиграть, но он выслушал меня и в конце концов выписал чек, который был так нужен шахте. Я понял, что выиграл.

Но это был не конец битвы.

– А теперь послушай меня, – сказал отец очень холодно, подавая мне чек. – Это последние деньги, которые я даю тебе на шахту. Понял? Самые последние. И если шахта не станет прибыльной к концу двадцать шестого года, то я ее закрою. Это понятно?

– Да, сэр, – сказал я, едва слушая, а пальцы мои в это время гладили заветную бумажку. – Спасибо, сэр. Вы об этом не пожалеете.

– Правда? – спросил он. – Хотелось бы в это верить. До свидания, Филип. Не буду больше отнимать твое драгоценное время. Уверен, что шахте ты нужен больше, чем мне.

Он вышел из конторы, захлопнул за собой дверь и сердито зашагал по двору, но я был слишком возбужден своей так тяжело завоеванной победой, чтобы обращать внимание на его обиды.

Я потратил эти деньги до последнего пенни. Я организовал разработку нового забоя и новой залежи. Перед рабочими я произносил зажигательные речи о том, как нам жизненно необходимо выносить на поверхность каждый кусочек олова. Я целыми днями работал с ними глубоко под морем, работал так, что у меня едва хватало сил, чтобы добраться домой и упасть в постель; я отдавал шахте каждую унцию энергии своего тела, словно желая вдохнуть свою собственную жизнь в ее усталые старые вены, но все мои усилия пропали даром.

Потому что 1926 год был годом всеобщей забастовки; годом, когда все отрасли промышленности, работающие на угле, получили удар ниже пояса. Даже прежде, чем год подошел к концу, я понял, что Сеннен-Гарт обанкротился и что его жизнь опять закончилась.