Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Не хочу, чтобы люди огорчались и жалели меня, – сказала она. – Мне от этого еще хуже. Не хочу плакать, не хочу думать о смерти и о войне. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

И она продолжала в своей восторженной манере рассказывать о том, как из-за военной экономии ужасно пострадал особняк ее мужа и как она ненавидит свекровь.

– Ты надолго в Пенмаррик? – спросил я, думая, что теперь ей захочется вернуться в семью, но она сделала жест отвращения.

– О боже, из одного ужасного особняка в другой? Меня тошнит от их холодного бездушия! Мне хочется пожить в городском доме, но теперь, во время войны, в Лондоне так скучно и тоскливо! О, как скучна война! Скучна, противна и ненавистна!

И она разразилась слезами.

Эмоциональные женские сцены всегда смущали меня, поэтому я улизнул, но, когда Мариана уехала, мать сказала мне:

– Интересно, а была ли Мариана счастлива с Николасом? Я понимаю, ужасно так говорить, но во время нашего разговора я не могла избавиться от ощущения, что она рада, что овдовела, хотя, конечно, и ненавидит себя за эту радость. Меня поразило, что она расстраивается из-за того, из-за чего не стоило бы расстраиваться.

Я зевнул.

– Даже если она не была счастлива с Ником, это вполне компенсирует дом на Верхней Гросвенор-стрит, особняк в Кенте и тонны ювелирных украшений. Я бы на твоем месте из-за этого не расстраивался, мама.

– Но материальные блага значат так мало, – сказала мать, которая, как и все хорошие женщины, полагала, что нужно выходить замуж по любви. – Я не хочу сказать, что Мариана выбрала Николаса из-за его титула, но в восемнадцать лет многие девушки сами себя не понимают, и она могла не осознавать, что чувства ее были поверхностны, а уяснила это, когда уже было поздно. Вдобавок она настолько красива, что и Николас мог жениться на ней необдуманно.

Поскольку мой зять был мертв, такая дискуссия показалась мне бесплодной. Но, не желая быть бестактным, я подавил второй зевок и согласно кивнул.

– Интересно, почему у нее нет детей? – по-прежнему беспокоилась мать. – Они были женаты два года, прежде чем Николасу пришлось уехать во Францию, а большинство девушек ее возраста и воспитания становятся матерями к первой годовщине свадьбы.

– В самом деле, странно, – буркнул я, утомленный бесконечными женскими рассуждениями, взял таз с отбросами и пошел во двор кормить свинью.

Мать продолжала волноваться из-за Марианы и дошла в своем волнении до того, что написала отцу, прося уговорить Мариану остаться в Пенмаррике до конца войны.

– Ей будет спокойней, – говорила мать, – если она окажется в знакомой обстановке, кроме того, молодая вдова должна вести скромную жизнь. В попытке смягчить горе она может поторопиться снова выйти замуж, прежде чем придет в себя в достаточной степени, чтобы понять, что делает.

Лично я был с этим не согласен, но отдавал себе отчет в том, что мне трудно понять чувства женщины, понесшей такую утрату, поэтому ничего не сказал. На мой взгляд, Мариана была слишком расчетлива, чтобы позволить себе от горя неверно оценить ситуацию, и уже вполне созрела, чтобы начать охоту за мужем номер два.

Отец написал матери, что согласен с нею, и пытался уговорить Мариану остаться в Корнуолле. Но, как я и подозревал, Мариане не терпелось опять вспрыгнуть на шаткую карусель, на которой все еще кружилась аристократия. Ее пригласили в гости друзья из Шотландии, и, объявив, что Пенмаррик «слишком ужасен, чтобы выносить его хоть секундой больше», она уехала на север от Эдинбурга и провела последующие два года, перелетая, как потерянная бабочка, из одного сельского особняка в другой.

– Молодой вдове не годится так себя вести, – резюмировала мать, но теперь в ее голосе ощущалось скорее неодобрение, нежели беспокойство. – Если она не станет осторожней, о ней начнут говорить.

– Да ладно, мама! – попытался я рассеять ее мрачное настроение. – Что плохого в том, что Мариана навещает друзей?

Мать поджала губы и покачала головой, но, к моему немалому облегчению, оставила гнетущие мысли при себе.

У меня же в то время было слишком много своих забот, чтобы беспокоиться о Мариане. Под морем мы обнаружили изрядное богатство; и правительство, и шахтеры были удовлетворены. Но наш успех привел к тому, что организационной работы стало так много, что часто я даже не успевал спускаться под землю, а занимался лишь бесконечными делами на поверхности. Мы наняли еще шахтеров, налаживали сменную работу, назначали главных по смене, брали людей для работы на поверхности, необходимой для функционирования шахты. Плотники и пильщики не знали отдыха, потому что шахта поглощала столько дерева, сколько едва успевали заготовить в Сент-Джасте. Шахтеры регулярно проверяли насосы, в администрации постоянно шла бумажная работа, заполнялись бланки, велись счета. Я нанял опытного казначея в помощь никудышнему чиновнику, назначенному правительством, и проводил часы с поверенным отца, Майклом Винсентом, который постоянно крутился на шахте, наблюдая, все ли делается в соответствии с законом. Мое собственное положение все еще было теоретически неясным, но на деле я по-прежнему возглавлял предприятие. Как мне это удавалось, не знаю, но, несмотря на мою неопытность, Тревоз никогда не предпринимал серьезных шагов, не посоветовавшись со мной, точно так же поступали управляющий, назначенный правительством, и казначей. Начальником был я. Все это было очень загадочно, но, поскольку в результате я проводил под землей с шахтерами столько времени, сколько мог, я был счастлив, как никогда в жизни.