Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Но нам в Корнуолле все-таки везло; за границей несчастья продолжались: Дарданеллы и Галлиполи на другом конце Европы, бесконечное кровопролитие в окопах ближе к нам. Адриан был в окопах, Маркус тоже, хотя они и находились в разных местах. Каждый день я брал газету, чтобы посмотреть, не случилось ли с их полками какого-нибудь несчастья, и каждый день был готов к тому, что больше ни одного из них не увижу. Тогда-то меня стали мучить угрызения совести, оттого что я остался дома, хотя причин чувствовать себя виноватым у меня к тому времени уже не было. Я был занят на жизненно необходимом для страны производстве: добывал олово, которое использовали против врага. И даже если бы объявили обязательный призыв, я бы сразу получил освобождение от армии.

И все же я испытывал чувство вины.

Уильям Парриш сходил от него с ума. Когда бы я ни встречал его в Сент-Джасте, он говорил, как ему не по себе, потому что он не может быть полезен на войне.

– Ты ведь обеспечиваешь двойной урожай в Пенмаррике, разве не так? – напоминал я ему, словно, успокаивая его совесть, мог успокоить свою. – Кто-то ведь должен заниматься сельским хозяйством, чтобы мы все не умерли с голоду! И, кроме того, ты же не виноват, что в тринадцать лет перенес дифтерию? В том, что ты не годишься для военной службы, нет твоей вины.

Но все мои уговоры не действовали на него. Он мучился тем, что пребывал в безопасности, и тосковал по окопной вони и реву орудий.

Когда Хью осенью 1915 года уехал, Уильям, единственный из сыновей нашего отца, остался в Пенмаррике. Джан-Ив был в школе, а когда вернулся, больше не ходил в церковь в Зиллане с Уильямом и Элис, а сопровождал отца в церковь в Сент-Джасте, как бы компенсируя тому отсутствие других детей. Поэтому мы с матерью больше не видели Джан-Ива. Мне-то было все равно, потому что он был озлобленным, неприятным мальчишкой, но его упрямая враждебность огорчала мать, и она постоянно из-за этого расстраивалась, хотя я и не мог понять почему. Джан-Ив был нежеланным ребенком, она так много страдала во время беременности и родов, что, когда он родился, естественно, его невзлюбила. Поскольку формально он находился под опекой отца, она до шестилетнего возраста почти не знала его, но с той секунды, как снова увидела после долгого перерыва, неприятие сменилось совершенно необъяснимой одержимостью. Ей было все равно, что он уродлив и груб. Это был ее ребенок, она его любила и сожалела, что играла такую ничтожную роль в первые шесть лет его жизни. У нее был очень сильно развит материнский инстинкт, и она была предана всем своим детям, поэтому очень расстраивалась, что много лет испытывала несвойственную ее натуре неприязнь по отношению к Джан-Иву.

К счастью, хотя Джан-Ив больше к нам не заходил, каждую субботу в Зиллан, чтобы пообедать на ферме, приезжали мои младшие сестры. Жанне было уже почти шестнадцать, ей нравилось заниматься кулинарными экспериментами на кухне фермы. Элизабет тоже пыталась готовить, но ей редко это удавалось. Хлеб у нее получался сырым, бисквиты – жесткими, как пули, а пироги проваливались в серединке.

– Ничего страшного, Лиззи, – успокаивала ее Жанна. – Зато ты хорошо успеваешь в школе. Никому не может одинаково удаваться все.

– Фи! – говорила удрученная Элизабет, кругленькая маленькая девочка, похожая на сдобную булочку с изюмом. – Почему всем так важно, чтобы пирог не провалился? На его вкусе ведь это не отразилось. – И она возмущенно откидывала назад косички. – И не подумаю расстраиваться.

– Бедная Лиззи, – не уставала с горечью повторять мне мать. – Она такая страшненькая.

Жанна тоже не была красавицей, хотя я этого никогда и не говорил вслух. Ее волосы, светлые в детстве, с годами стали каштановыми, и для девушки она была слишком высокой. У нее было приятное лицо, яркая улыбка, но она уже начисто лишилась детского обаяния.

– Шестнадцать лет – плохой возраст для девушки, – говорила мать, все еще надеясь, что когда-нибудь Жанна вновь обретет хоть немного прежней прелести. – С годами она будет лучше выглядеть. По крайней мере, у нее правильные черты лица и она не толстушка.

Мариана, напротив, была неизменно хороша. В 1916 году она овдовела – ее муж погиб в числе двадцати тысяч жертв кровавой бойни на реке Сомма – и, чтобы оправиться от шока, приехала в Пенмаррик в облаках черного крепа. Когда она пришла на ферму, чтобы навестить мать, я был готов хотя бы из вежливости посочувствовать ей, но она отвергла любые знаки соболезнования.