Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Там-то оно и было. Не бог весть что, просто темный камень с вкраплениями белого, но для меня он значил больше, чем ведро золота. Потому что эти белые вкрапления были прожилками белого кварца, самым неопровержимым свидетельством того, что мы нашли богатство, и я, держа в руке, смотрел на этот волшебный камень и уже знал, что залежь будет огромной, изобильной и фантастически богатой.

– Ура! – заорал Тревоз, убедившись, что я обнаружил руду. – Вот оно! Ребята, вот эта чертова залежь! Идите посмотрите, что нашел начальник! Если мы не в начале чертовски большой залежи, огромной, как церковь, засуньте меня в бадейку и поколотите моим же молотом!

Они подбежали. Я срывающимся голосом произнес:

– Олово нашел ты, а не я.

Но он не хотел и слышать об этом.

– Нет, – настаивал он. – Ты нашел эту залежь, сынок, это точно. Ты знал о ней задолго до того, как я появился на Сеннен-Гарте. Если бы не ты, никого из нас здесь бы не было, это я тебе точно говорю.

Мне, оглушенному счастьем, хотелось смеяться и ликовать, и в то же время я боролся со слезами, поэтому не мог с ним спорить. Я просто стоял, обуреваемый чувствами, которые были слишком сильны, чтобы их осмыслить, а свеча на моей каске светила в темноту и на олово, ради которого я так глубоко забрался.

Сент-Джаст пошел вразнос. Так получилось, что моя находка совпала с днем зарплаты на Леванте и все выпивали за новую залежь на Сеннен-Гарте. Начальник шахты Левант угостил меня за свой счет и пожал мне руку; все хотели купить мне сидра или эля и поздравить, но я не был настроен напиваться. Поэтому я выпил только с начальником шахты Левант и Тревозом, а потом сам заплатил еще за парочку стаканов. Подначиваемый друзьями и подогретый несколькими стаканами сидра из бочки, Тревоз запел первые строчки ферри-данса [12] Ферри-данс – исполняемый на улицах и площадях танец, неотъемлемая часть старинного народного праздника, в наши дни проводимого ежегодно в день 8 мая в городке Хелстон графства Корнуолл. , а старый Пенхеллик побежал за скрипкой. Барменша, падшая дочь Джареда, Чарити, была так взволнована, что, расцеловав в обе щеки, вытащила меня на площадь танцевать. Я был слишком счастлив, чтобы смутиться этим проявлением внимания. Пока я объяснял, что не умею переставлять ноги в такт музыке, чьи-то жены и невесты прибежали на площадь, чтобы посмотреть, что происходит. Вскоре танцевали все. Даже дети. В разгар празднества меня на руках пронесли по площади среди ликующего люда, а когда мне удалось избавиться от незаслуженных похвал, Чарити опять оказалась рядом со мной.

С гостеприимством, которое вряд ли понравилось бы Уильяму Парришу, она пригласила меня в свой коттедж, чтобы выпить пива и закусить пирогом. Я отказался, потому что не был голоден, а пить предпочитал с друзьями. Тогда она объявила, что смертельно оскорблена, и спросила меня, почему это мне не нравятся красивые барменши с волосами как вороново крыло, которые ведут себя соответственно своему имени.

– Я буду милосердна к тебе, мистер Филип, – обещала она. – Все бесплатно, все в секрете, никаких вопросов…

– У Уильяма Парриша возникли бы вопросы, если бы он услышал тебя!

– Уильям Парриш! – фыркнула она, тряхнув черными кудрями. – У него не так много власти надо мной, как он думает! Вот если бы он на мне женился, тогда было бы по-другому, но он не настроен жениться даже на тех девушках, которые достаточно хороши для него, что уж говорить о тех, которые недостаточно хороши. А коль он на мне не женится, так я перед ним не в ответе. Поступаю, как хочу.

Но в тот вечер голова моя была занята более интересными вещами и у меня не было настроения становиться объектом чьей-либо «благотворительности», поэтому я избавился от нее как можно более тактично и вернулся в бар. Празднование так затянулось, что я въехал во двор материнской фермы довольно поздно, расседлал лошадь и отвел ее на конюшню.

Мать не ложилась, дожидаясь меня, она не знала, что меня так задержало.

– Нашли! – закричал я, кидаясь к ней через двор. – Нашли! Залежь нашли!

Мой крик эхом пронесся по безмолвной пустоши. Я взывал к древним духам и к поколениям своих пращуров, что работали в Корнуолле с незапамятных времен, мне хотелось рассказать о своей удаче всем шахтерам, добывающим олово, я готов был прокричать свою новость всему миру: «Моя шахта ожила, восстала из мертвых! Она станет самой лучшей в истории Корнуолльского Оловянного Берега!»