Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Там есть олово, – твердил он. – Я знаю.

Правительство начали беспокоить большие расходы, и чиновники предлагали сосредоточиться на олове из старых запасов, но оказалось, что олова там оставалось не так много, как прежде считалось. Вскоре я начал понимать, что успех всего предприятия целиком зависит от того, существуют ли под морем богатые залежи. Я по-прежнему думал, что это так, но теперь уровень риска становился больше, чем когда-либо, и я начал понимать, почему уже более двадцати лет искатели приключений не хотели связываться с Сеннен-Гартом.

– Расслабься, – говорил мне Тревоз. – Там есть олово, и оно нас ждет. Я это чувствую.

Итак, мы продолжали работать под морем: стенки сочились водой, шум кайла, молота и отбойного молотка оглушал, но залежей олова все не было. Шахтеры заволновались. Старики, остававшиеся на поверхности, скептически покачивали головами и говорили, что в этом месте под морем пластов нет.

– Они ни черта ни в чем не понимают, – сказал Тревоз. – Мы пойдем ниже.

И мы прорубили ствол до уровня двухсот сорока саженей под дном Атлантического океана.

Отец, наведавшись из любопытства на шахту, вежливо поинтересовался моими успехами.

– Пока никаких, – с вызовом сказал я, – но очень скоро будут.

Однако полная неизвестность так изматывала нервы, что и моя уверенность начала колебаться. После месяцев, проведенных за разведкой и в бесплодных поисках новых залежей, я понял, насколько был невежествен, как мало знал по сравнению с Тревозом. Я был просто неопытным мальчишкой, волею обстоятельств облеченным властью. Чем больше мы работали вместе, тем больше я убеждался в том, что ничего не знаю. «Я неправильно оценил уровень своей компетенции, – в отчаянии думал я, – может быть, я ошибался насчет перспективы шахты».

– Там есть олово, – повторил Тревоз в одно прекрасное утро 1915 года. – Я это чувствую.

Наверху шел дождь, а с моря наплывала влажная дымка, но внизу, на уровне двухсот сорока саженей, было жарко, как в аду, и все мы были обнажены по пояс. Пыль от предшествующих взрывов осела, и мы опять сверлили дыры для новых запалов. Механический отбойный молоток сломался, поэтому мы полагались на традиционный метод пробивания восстающего шпура с помощью семифунтового молотка. Тревоз, как любой шахтер-труженик, мог работать обеими руками, но мне было тяжело раз за разом вгонять молоток в жаркую дыру под землей – я действовал только правой рукой. На большинстве шахт в Сент-Джасте шахтеры без посторонней помощи вгоняют молоток и поворачивают сверло отбойного молотка, а для того чтобы этому научиться, требуется практика, я же был неопытен, поэтому поворачивал сверло Тревоза, пока сам он бил молотком. И хотя я двигался относительно мало, пот лил с меня градом, а пыль щипала нос. Но наконец, когда отверстия стали достаточно глубоки, Тревоз потребовал динамита. Заряды были забиты, с них свесились запалы; убедившись в том, что все в порядке, мы сложили свои вещи и вышли из забоя очистной выемки, оставив Тревоза поджигать запалы. В тот день в нашей партии было шестеро: я, Тревоз и четверо видавших виды ребят – двое из шахты Боталлак, которая наконец закрылась несколькими месяцами ранее, а двое других из Зиллана, они работали на полставке на Саут-Крофти после неудачной попытки заново открыть шахту Динг-Донг в 1912 году.

Тревоз смахивал пот с лица; мы стояли там, все – загорелые, кроме меня, и покрытые грязью, и вот несколькими секундами позже, после глухого рыка взрыва, по галерее пронесся горячий воздух, словно дыхание из домны дьявола.

– Ну же, чертова шахта, – сказал Тревоз, – давай олово, или, клянусь Богом, я взорву тебя и затоплю до самой штольни.

Нам пришлось долго ждать, пока осядет пыль, а потом мы опять спустились вниз.

Там был полный хаос – куски скалы и камни громоздились повсюду. Мы пробирались ощупью, и как раз в это время подъехала тележка, чтобы забрать мусор. Пыль опять защипала мне нос, глаза заслезились.

Тревоз сказал:

– Я чую олово.

Я огляделся. Но глаза заливал пот, вокруг еще клубилась пыль, и я почти ничего не видел. Я принюхался, но не почувствовал ничего, кроме кислотных испарений динамита.

– Ты ничего не видишь? – спросил Тревоз.

Я обернулся на него, но он смотрел в пространство.

Я все смотрел и смотрел, пока не начал думать, что сейчас ослепну.

А потом увидел.

Я карабкался по камням, дыхание с хрипом вырывалось из горла, сердце стучало неровными ударами. Я оступился, упал и на четвереньках пополз к камню, привлекшему мое внимание.