Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Однако в 1916 году ей суждено было хлебнуть еще больше горя. Осенью наконец умерла ее дальняя родственница Гризельда, и, хотя у старухи был тяжелый характер, мать была очень опечалена ее смертью. Гризельда заботилась о матери, когда та была маленькой, а мать, в свою очередь, потом заботилась о ней; женщина с менее щедрой душой стыдилась бы такого непрезентабельного напоминания о своем нищем прошлом, но даже когда мать стала хозяйкой Пенмаррика, она приняла меры к тому, чтобы у Гризельды был свой маленький уютный домик неподалеку от усадьбы.

Наступил 1917 год. Когда я о нем вспоминаю, мне кажется, что это был самый тяжелый год войны, по крайней мере для тех из нас, кто оставался в Англии. Теперь, оглядываясь назад, легко говорить, что все складывалось не так уж и плохо, потому что мир был близок, но в то время мнилось, что до него еще очень далеко, а война казалась более тяжелой, чем прежде. Нехватка самого необходимого стала хронической; позже мы узнали, что к апрелю запасов продовольствия оставалось только на полтора месяца. Немецкие подводные лодки пытались уморить нас голодом и заставить сдаться, и в первые же несколько месяцев года почти два миллиона тонн грузов оказались на дне моря. Теперь считается, что рейды немецких подводных лодок заставили Соединенные Штаты вмешаться и нарушить равновесие сил, но внутри страны последствия карточной системы, трудности и лишения окутывали перспективу мраком.

В Лондоне выгнали Асквита, и правительство оказалось в руках у Ллойд Джорджа. «Это хорошо», – подумал я, потому что инертность Асквита мешала ему эффективно руководить страной в условиях войны. Но к тому моменту трудности общественной жизни достигли того предела, когда для рядовых граждан новая рука у кормила власти уже ничего не меняла. За границей кровопролитие продолжалось с прежней силой; продвижение вперед на пять миль в Пассенделе стоило жизни тысячам наших солдат, в то время как Россию, которая пребывала в состоянии военного коллапса, разваливала революция. Нас в Корнуолле Россия не слишком интересовала, а вот резню в Пассенделе мы приняли близко к сердцу.

Потери и горе тех, чьи родные погибли, были чудовищны.

Из моих корнуолльских сверстников погибли Джордж Карнфорт – в 1915 году, а двумя годами позже последовал за ним его брат Обри; их отец сэр Джастин к тому времени был уже вдовцом, и у него осталась только дочь Фелисити. Питер Уеймарк был покуда жив, и Фрэнсис Сент-Энедок тоже, но многие из менее знатных жителей Корнуолла нашли на чужой земле свою смерть, поэтому меня не слишком удивлял панический страх матери за жизнь Хью. Я безуспешно убеждал ее, что Хью находится достаточно далеко от линии фронта, чтобы его убили; она была убеждена, что больше никогда его не увидит, вдобавок ко всему Хью был никудышным корреспондентом. В тех редких случаях, когда он заставлял себя написать письмо, мы только и узнавали, что французские нужники примитивны, а французская кухня не заслуживает своей репутации, а в личном письме ко мне, адресованном на шахту, он признавался, что ему скучно и очень хочется домой, что все французские женщины одинаковы, что ни одна из них и в подметки не годится Ребекке Рослин. Не видел ли я Ребекку? Он пишет ей каждую неделю на адрес коттеджа Чарити Рослин в Сент-Джасте, но она давно ему не отвечала, и он боится, что Джосс Рослин мог узнать об их переписке. Не могу ли я повидаться с Ребеккой и узнать, в чем дело? Не ухаживает ли за ней какой-нибудь мужчина? Хью просил передать, что он целыми днями думает о ней и ждет не дождется, когда окончится война и он ее снова увидит.

Тогда мне первый раз пришло в голову, что к его увлечению Ребеккой надо относиться серьезно. Когда Чарити подтвердила, что Ребекка с тринадцати лет по уши влюблена в Хью, я начал думать, что в один прекрасный день он может на ней жениться, но матери ничего не сказал, боясь ее расстроить, и просто написал Хью, что Ребекке так же не терпится его увидеть, как и ему ее.

– Хоть бы поскорее кончилась эта война, – все вздыхала мать. – Хоть бы поскорее Хью вернулся домой…

Домой вернулся Адриан. В октябре 1917 года его ранило, и, хотя и не став инвалидом, он несколько недель провел в госпитале. После выписки его признали негодным к военной службе, и к Рождеству он после трехлетнего отсутствия вернулся в Пенмаррик.

И Жанна, и Элизабет были от него в восторге. За храбрость он заработал несколько разноцветных ленточек, что, безусловно, было заслугой, но девочки явно перебарщивали, говоря о нем с сияющими глазами, затаив дыхание. Мне пришлось им обеим резко напомнить, чтобы они не упоминали его имени в присутствии матери.