Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

По крайней мере, в этом они со мной согласились. Я с облегчением вздохнул. Мне не нравилось слушать, как они ссорятся, потому что я всегда чувствовал себя посередине; я обычно принимал сторону Элис, но не хотел поддерживать ее с излишним энтузиазмом, боясь обидеть Уильяма.

Наступило лето. Политические мужи Европы осторожными маневрами завели вторую Балканскую войну в мирное русло, а сэр Эдуард Грей поднялся на новые высоты популярности.

– Я же тебе говорил, – сказал Уильям Элис.

– Я же никогда не говорила, что война будет в этом году, – заметила Элис, но я видел – ей обидно, что Уильям оказался прав, а она не права.

В конце июля приехала погостить Мариана с мужем, но Корнуолл был для них слишком провинциален, поэтому они вскоре уехали. Папа ненадолго отправился в Оксфорд, и, пока его не было, Пенмаррик содрогался от скандалов, учиняемых Джан-Ивом, потому что он не хотел ехать в сентябре в школу. Когда папа вернулся из Оксфорда, я подумал, что он найдет такое непослушание возмутительным, но он терпеливо отнесся к бурным сценам, которые устраивал несносный мальчишка, и успокоил его, пообещав вместе с Уильямом каждые полтриместра навещать его в школе.

Наконец подоспело Рождество. Мне теперь было восемнадцать, я был очень высоким и худым, а кожа становилась чище, и я больше не чувствовал себя таким уж уродливым. Я решил, что жизнь начала налаживаться, а когда наступила весна, принялся с удовольствием думать о том, как осенью поеду в Оксфорд. Когда в июле подошел к концу мой последний триместр в Уинчестере, я с грустью ощутил, что школьные годы наконец закончились, но грустил недолго, потому что вскоре опять очутился в Пенмаррике и вновь обсуждал текущие события с Элис.

А новости того времени были таковы, что могли вогнать меня в депрессию. На Балканах опять возобновились волнения, но никто не принимал их слишком всерьез, потому что по предшествовавшему опыту мы все знали, что тамошние проблемы можно разрешить дипломатическим путем. Настоящие проблемы были внутри страны. Суфражистки поджигали дома, стреляли в поезда и даже бомбили церкви. В Ирландии начиналась гражданская война. И только позднее до всех постепенно начало доходить, что убывающее влияние дипломатии за рубежом может затмить даже серьезный разлад внутри страны. С начала лета и даже после убийства в Сараеве я считал, что мы начали проводить политику нейтралитета, которая убережет нас от конфликта, и что если мы сохраним спокойствие, то кризисы за рубежом, как бывало прежде, утихнут. Потом неожиданно население обнаружило, что Европа разделилась на два вооруженных лагеря, дипломатия становится бессильной и третья Балканская война вовсе не затухает, а, напротив, разгорается в серьезный конфликт.

И все же разговоры о мире продолжались. Я как-то раз читал в «Таймс» отчет о речи Ллойд Джорджа, в которой он заявил, что в 1913 году международная ситуация была намного хуже, как вдруг папа сказал:

– Зайди ко мне в кабинет на минутку. Хочу тебе кое-что показать.

Думая, что он прибавил что-нибудь к своей тогдашней рукописи (статье об интригующей фигуре Уильяма Маршала), я охотно проследовал за ним в кабинет. Мне всегда льстило, когда он обсуждал со мной свою работу, и поэтому я постоянно выказывал интерес к его писаниям.

Но в тот раз я ошибся в причине его приглашения. Когда мы пошли в кабинет, он пошел не к бумагам на столе, а к золотым часам на столике сбоку.

– Я недавно их нашел, – сказал он, беря в руки часы и цепочку. – У меня есть великолепные часы, подарок отца на совершеннолетие, поэтому еще одни мне не нужны. Возьми их. Я думал подождать, пока тебе не исполнится двадцать один год, но потом решил подарить их тебе сейчас, в знак окончания твоей успешной учебы в Уинчестере с пожеланием будущих успехов в Оксфорде.

Он протянул мне часы. Я был так удивлен и обрадован, что не мог вымолвить ни слова. Наконец, приняв часы и минуту подержав их в руке, я чуть было не воскликнул: «Какие красивые!» – но прочитал надпись на задней части и промолчал.

Наступила пауза.

– Как видишь, это часы моего отца, – сказал папа. – Он получил их в подарок на двадцать первый день рождения от своего отца, но, несмотря на возраст, они прекрасно ходят, может быть, потому, что ими не пользовались полвека. На прошлой неделе я возил чинить их в Пензанс. Они в полном порядке.

Я снова взглянул на гравировку. Надпись гласила: «ЛОРЕНСУ КАСТАЛЛАКУ, 22 марта 1864 года». Секунд пять я молча смотрел на нее, потом медленно произнес: