Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Они должны отойти не мне.

– Почему? – спросил папа. – Ты больше всего на него похож. Ему бы захотелось, чтобы они были у тебя. Он бы обрадовался больше, чем ты можешь себе представить, если бы узнал, что у меня есть сын, который так похож на него.

– Но… что скажут остальные?

– Надеюсь, они уже достаточно взрослые, чтобы удержаться от каких-либо враждебных комментариев! Свои личные вещи я дарю, кому пожелаю. Если я подарю часы Маркусу, он может их заложить и потратит деньги на розы для какой-нибудь очередной красотки. Предложи я их Филипу – он откажется. А если подарить Хью… да черт побери, почему я должен дарить их ему? Я хочу подарить их тебе! Возьми их, носи и радуйся, а если кто-нибудь почувствует себя смертельно оскорбленным, пусть жалуется мне, и я лично отвечу на его вопросы.

Я больше не возражал. Я был слишком восхищен подарком. Я поблагодарил отца, как подобало случаю, но когда пошел искать Уильяма, все-таки не смог не задуматься с беспокойством о том, что подумают мои сводные братья, когда узнают о неожиданной щедрости папы.

К моему удивлению, реакция братьев на папин подарок была спокойной до безразличия.

– Какой ужасный реликт Викторианской эпохи! – протянул Маркус, когда я открыто надел часы в тот вечер. – Старина, носи их на здоровье!

– А они ходят? – вежливо осведомился Хью и, услышав, что часы в исправности, прокомментировал: – Должно быть, скоро сломаются. Старые часы всегда ломаются.

Жанна с восторженностью четырнадцатилетней девушки-подростка воскликнула:

– Какие красивые! Адриан, даже если они сломаются, их можно носить просто так!

– Конечно можно! – искренне поддержал ее Маркус. – Ведь это подлинный предмет из той эпохи, которой ты так интересуешься.

Я решил, что в целом новость приняли неплохо. А через два дня за завтраком Маркус сказал мне:

– Ты куда-нибудь собираешься сегодня утром? Не хочешь ли проехаться со мной верхом? Утро замечательное, а мне надоело кататься одному.

Я удивился, потому что он никогда прежде не приглашал меня на такие прогулки, но решил, что оснований для подозрений нет. Может быть, ему и правда наскучило одиночество. Уильям в те дни был слишком занят делами усадьбы и не мог позволить себе подобное развлечение в рабочие дни, а Хью вечно либо пропадал на ферме, либо отправлялся куда-нибудь один.

– Хорошо, – согласился я, немного поколебавшись. – Сегодня действительно прекрасное утро для прогулок верхом. Куда ты хочешь поехать?

– Почему бы нам не прогуляться по пустоши вокруг утеса Кениджек?

– Прекрасно. Пойду переоденусь. Встречаемся в конюшне через десять минут.

Мы проехали по подъездной дорожке, потом по дороге в Сент-Джаст. Стояло ясное утро, с моря дул прохладный ветер. За Сент-Джастом мы направились по дороге на Боталлак, Пендин и Морву и в конце концов съехали на верховую тропу, ведущую к пустоши.

Старый, побитый погодой указатель все еще торчал на своем месте. Когда мы его проезжали, я посмотрел на выцветшую доску и прочел надпись: «К Зиллану, Чуну и шахте Динг-Донг».

– Поедем к Чуну? – крикнул Маркус. – С хребта сегодня открывается великолепный вид.

– Хорошо.

Я с беспокойством вспомнил, как два года назад был в Чуне перед визитом на ферму Рослин, но не стал зацикливаться на этих мыслях. Для верховой езды утро было великолепным, а когда мы проезжали утес Кениджек, ветер разогнал облака, и по вереску побежали тени. Вскоре, когда по тропе уже можно было ехать рядом, Маркус начал рассказывать об Оксфорде, о смешных случаях из своей жизни там, но потом тропка опять сузилась, и беседовать нам стало трудно. Мы раз или два пытались возобновить разговор, но ветер уносил слова, едва они срывались с губ, поэтому мы прекратили эти попытки и молча ехали по вереску. Мы проехали расположенный кольцом Карниорт-Серклс, пересекли лужайку, которая перешла в дорогу из Сент-Джаста в Пензанс и снова поехали по пустоши, обогнув Вун-Гампус-Коммон. Медленно взобравшись по склону, мы наконец добрались до кряжа и увидели перед собой древние стены Чуна, возвышавшиеся среди вереска.