Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

По привычке привносить в окружающую обстановку всю возможную красоту, Фиби собрала букет роз и других цветов, расположив их самым выгодным образом, и поставила в стеклянный графин, давным-давно потерявший ручку, а потому вполне подходивший на роль вазы. Раннее солнце, столь же свежее, как во времена первого завтрака Адама и Евы, проникало сквозь крону старой груши и прекрасно освещало весь стол. Все было готово. Расставлены стулья и тарелки на троих. Стул и тарелка для Хепизбы, то же для Фиби, но кто же он, долгожданный гость старой кузины?

Все время приготовлений Хепизба постоянно дрожала, в ней проявлялось волнение столь сильное, что Фиби даже видела, в свете пламени камина и лучей солнца, как дрожит ее тень на полу и кухонной стене. Проявления этого волнения были столь разнообразны и противоречивы, что девушка не знала, что и думать. Иногда оно казалось чистым экстазом легкости и счастья. В такие моменты Хепизба порывисто обнимала Фиби, покрывая ее щеки материнскими поцелуями, словно нежность так распирала ее грудь изнутри, что Хепизба не могла вздохнуть, не выпустив хоть часть своего счастья наружу. Но в следующий же миг, без всякой причины, непривычная радость стихала, отступала в страхе, словно кутаясь в плащ печали и убегая в твердыню сердца, где столь долго лежала, скованная; и холодная призрачная тоска занимала место плененной радости, которая боялась своей свободы, – тоска столь же черная и глубокая, сколь яркой была раньше радость. Хепизба то и дело срывалась на нервный истерический смех, способный растрогать не меньше, чем слезы, словно пытаясь понять, что ей выбрать для большего впечатления – потоки слез или смех либо то и другое одновременно; волнение окутывало нашу бедную Хепизбу своего рода поблекшей радугой. К Фиби, как мы уже говорили, она была расположена еще больше, чем раньше, – ведь раньше, если не считать поцелуя предыдущей ночью, она почти не проявляла подобных чувств, – но постоянно срывалась к придирчивости и раздражительности. Хепизба резко говорила с ней, затем, отбросив всю сдержанность своих обычных манер, просила прощения, чтобы в следующую минуту обновить едва прощенное оскорбление.

В конце концов их общий труд был окончен, и она взяла Фиби за руку своей дрожащей рукой.

– Потерпи меня еще минутку, дитя, поскольку сердце мое полно до краев! – воскликнула она. – Будь же снисходительна, Фиби, ведь я люблю тебя, хотя и говорю грубости. Не обращай внимания, милое дитя! Отныне я буду лишь нежной и только нежной!

– Милая кузина, не объясните ли, что происходит? – спросила Фиби с полным солнца и слез сочувствием. – Что так встревожило ваше сердце?

– Тише! Тише! Он идет! – прошептала Хепизба, поспешно вытирая глаза. – Пусть первой он увидит тебя, Фиби, ты молода и красива и то и дело улыбаешься без причины. Он всегда любил веселые лица! А мое теперь постарело, и слезы еще не высохли. Он никогда не терпел слез. Вот, нужно немного задернуть занавеску, чтобы затенить его сторону стола! Но и впустить солнце, он никогда не любил мрака, как любят некоторые люди. В его жизни было так мало солнца – о, бедный Клиффорд! – и ах, так много черной тени. Бедный, бедный Клиффорд!

Так бормоча себе под нос, словно обращаясь больше к своему сердцу, а не к Фиби, старая леди металась по комнате, поспешно делая мелкие исправления, будто готовилась к жуткой катастрофе.

А в это время на верхней площадке уже звучали шаги. Фиби узнала те самые шаги, которые слышала сквозь сон в ночи. Приближающийся гость, кем бы он ни был, казалось, задержался у лестницы, затем дважды или трижды замирал на ступенях и вновь остановился у самого подножия. Всякий раз задержка происходила без причины, гость словно забывал о цели, которая приводила его в движение, и ноги непроизвольно застывали, поскольку инерция их мотива была недостаточна для продвижения дальше. И наконец последовала долгая пауза на пороге залы. Он взялся за дверную ручку, затем отпустил, так и не повернув. Хепизба, судорожно сжав руки, не сводила глаз с этой двери.

– Дорогая кузина Хепизба, молю, не смотрите так! – сказала Фиби, дрожа, потому что эмоции родственницы при звуке неспешных шагов казались ей ожиданием призрака. – Вы меня пугаете! Неужели случится что-то плохое?

– Тише! – прошептала Хепизба. – Будь радостна! Что бы ни случилось, старайся изобразить только радость!

Последняя пауза на пороге была такой долгой, что Хепизба, не в силах вынести напряжения, рванулась вперед и распахнула дверь, чтобы ввести незнакомца за руку. Фиби увидела пожилого человека в старомодном платье из поблекшей камчи, с копной седых, почти белоснежных волос необычной длины. Волосы закрывали его лицо, если только он не отбрасывал их назад, обводя комнату тусклым взглядом. Стоило присмотреться к его лицу, и можно было с легкостью заключить, что неторопливость его шагов была того рода, с которой, медленно и безо всякой цели, дитя совершает свои первые прогулки по полу. И все же не было очевидных признаков того, что ему не хватало физической силы на эту прогулку. Дело было в духе человека, который не мог ходить. Выражение его лица, несмотря на то что его озарял свет разума, казалось, колебалось, мерцало, почти гасло, чтобы вновь слабо забрезжить. То было похоже на пламя, которое можно заметить в почти потухшем камине; мы приглядываемся к нему внимательней, чем в тот момент, когда огонь живо стремится вверх, внимательней, но с нетерпением, а пламя словно пытается решить, разгореться ли в полную силу или совсем погаснуть.