Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Когда Фиби проснулась – под ранний щебет супружеской пары малиновок на старой груше, – она различила передвижения под лестницей и, торопливо спустившись, нашла Хепизбу уже на кухне. Та стояла у окна, поднеся книгу к самому носу, словно надеясь по запаху определить содержимое, недоступное ее близоруким глазам. Если бы существовали книги, способные передавать свою мудрость подобным образом, то лучшей их представительницей стала бы та, которую держала Хепизба, и кухня в этом случае уже наполнилась бы ароматами оленины, индюшатины, каплунов, шпигованных куропаток, пудингов, тортов и рождественских пирогов, во всем разнообразии и сочетании. То была кулинарная книга, полная бесчисленных рецептов традиционных английских блюд и иллюстрированная гравюрами, изображавшими такие банкетные столы, которые пристало бы накрывать старым лордам в главных залах фамильного замка. И среди этих богатых и пышных изобретений кулинарного искусства (ни одно из которых, наверное, не готовилось и на памяти наших прадедов) бедная Хепизба искала рецепт чего-то простого, что могло бы, при всех ее малых талантах и скудном выборе припасов, сойти за завтрак.

Вскоре с глубоким вздохом она отложила почтенный том и осведомилась у Фиби, не снесла ли вчера Пеструшка хоть одно яйцо. Фиби пообещала проверить, но вернулась без ожидаемого сокровища. В тот миг, однако, послышался свисток рыбака, сопровождающий его движение по улице. Энергично распахнув окно лавочки, Хепизба позвала его внутрь и купила то, что он назвал лучшей макрелью во всей тележке, самой жирной из всех, что попались ему так рано в этом сезоне. Попросив Фиби поджарить кофе – и мимоходом заметив, что это настоящий мокко, а зерна так хорошо выдержаны, что каждое из них стоит золота по своему весу, – старая дева скормила огромному камину такое количество дров, что вскоре сумерки совершенно покинули кухню. Деревенская девушка, изо всех сил желая помочь, предложила испечь индейский пирог по рецепту своей матушки, который, будучи предельно простым, при правильном приготовлении обладал таким богатым вкусом, что затмевал все другие виды утренних пирогов. Хепизба радостно согласилась, и вскоре кухня стала местом кулинарных таинств. Возможно, среди немалого количества дыма, вырывавшегося из старого дымохода, скользили призраки прежних кухарок, с любопытством приглядывавшихся к готовке, оценивавших количество дров, осуждавших простоту готовящегося блюда и безуспешно пытавшихся запустить бестелесные руки в каждый ингредиент. А вот голодные крысы уж точно выглядывали из своих закутков, поднимались на задние лапки, принюхиваясь к кухонным ароматам, и с нетерпением ожидали возможности поживиться.

Хепизба не обладала кулинарным талантом и, по правде говоря, усугубила свою природную худобу, предпочитая оставаться без обеда, но не браться за вертел или котел. Рвение, с которым она разжигала очаг, было героической попыткой проявить заботу. Фиби могла бы прослезиться (если бы не была так занята более приземленными делами), видя, как она перемешивает свежие угли и принимается жарить макрель. Ее обычно бледные щеки теперь пылали от огня и суеты. Она наблюдала за жарящейся рыбой с такой заботливостью и внимательностью, словно – мы не найдем тому лучшего сравнения, – само ее сердце было распластано на решетке и бессмертное счастье зависело от того, сумеет ли она вовремя ее перевернуть!

В домашней жизни мало что может сравниться с приятностью правильно подготовленного и разнообразного завтрака. Мы выходим к нему свежими, на заре нового дня, когда наши чувственные и духовные элементы настроены куда тоньше, чем в более позднее время, и материальные радости утренней трапезы можно вкушать в полной мере, без мрачной укоризны желудка или сознания того, что мы слишком поддались животной части нашей природы. К тому же мысли наши с утра обладают остротой, а зачастую и искренностью, которую редко способны сохранить до обеда. Маленький ветхий столик Хепизбы на тонких и грациозных ножках, накрытый скатертью из богатейшего дамаска, был достоин стать центром и сценой самой радостной трапезы. Запах жареной рыбы витал вокруг, как испарения из храма варварского идола, а тонкость кофейного аромата могла бы порадовать ноздри самого семейного лара [34]или некой иной силы, которая наблюдает за современными завтраками. Лучшим угощением стали индейские пироги Фиби, своим происхождением напоминавшие о невинности золотого века, – будучи ярко-желтыми, они походили на тот хлеб, который превратился в чистое золото, когда царь Мидас попытался его съесть. Масло также не было забыто – масло, которое Фиби взбивала сама, еще у себя дома, а затем привезла кузине в качестве подарка, – пахнущее клевером и привносящее очарование пасторали в обитую темным деревом залу. Все это, в окружении роскошного древнего фарфора китайских чашек и блюдец, фамильных серебряных ложек и серебряной же масленки (помимо ложек, это был единственный предмет столового серебра, выглядевший, впрочем, как самая обычная миска), было расставлено в порядке, который одобрили бы самые важные гости старого полковника Пинчеона. Но пуританин хмурился с портрета, словно ничто на столе не могло соответствовать его вкусам.