Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

– Здесь нет ничего, кроме любви, Клиффорд, – добавила она. – Только любовь! Ты дома!

Гость ответил ей улыбкой, которая не сумела полностью осветить его лицо. При всей своей слабости и мимолетности улыбка его обладала, впрочем, очарованием редкой красоты. Однако ее сменило более грубое выражение, поскольку свет разума снова покинул его черты. Теперь его лицо отражало только лишь аппетит. Он оказался практически ненасытен и словно забыл себя, Хепизбу, юную девушку и все остальное, отдавшись чувственным удовольствиям, которые предлагал столь щедро уставленный стол. В его природе, при всей ее тонкости и возвышенности, немалое место занимала любовь к наслаждению трапезой. Находясь под контролем сознания, эта любовь могла превратиться в достижение, в одну из тысяч вариаций разумного увлечения, достаточно было лишь обратить эту жадность в гурманство. Однако в нынешнем своем состоянии она производила впечатление настолько болезненное, что Фиби отвернулась, не в силах смотреть.

Довольно скоро гостя привлек аромат еще не испробованного кофе. Он жадно поглотил напиток. И тонкая суть его подействовала, как чудесное зелье, заставив матовую субстанцию животного бытия просветлеть, стать прозрачной и выпустить наружу свет сознания, который от воздействия кофе стал ярче.

– Еще, еще! – воскликнул он с нервной поспешностью, словно не в силах удержать столь необходимое ему просветление разума. – Вот что мне нужно! Налейте еще!

Под тонким, но мощным воздействием кофе он выпрямился, и стало заметно, что взгляд его приобретает осмысленность. Дело было не только в том, что выражение его изменилось, что, впрочем, внесло свою лепту, но стало не самым ярким эффектом. И даже не в том, что свойство, известное нам как мораль, вынужденно проснулось в нем. Но некая тонкая черта характера теперь, хоть не в полную силу, заявила о собственном присутствии: та часть, которая отвечает за восприятия всех прекрасных и приятных вещей. Будучи главной в характере, эта черта наделяет своего обладателя изысканным вкусом и весьма завидной восприимчивостью к счастью. Красота становится его жизнью, сам дух его стремится к красоте, и, подчиняясь такому стремлению, его физическое тело также приобретает красоту. Подобным людям не пристало печалиться, они не умеют бороться, не знают мученичества во всей бесконечности его форм, которые ждут всех иных, у кого есть и сердце, и воля, и разум, толкающие на борьбу с нашим миром. Для тех героических характеров подобные муки – едва ли не главная похвала их врожденному дару. Но для того, кто сидит сейчас перед нами, любая жизненная сложность могла принести лишь горе и усилить страдания пропорционально жестокости столкновения с реальностью. Он не имел права быть мучеником, но, будучи столь расположенным к счастью и столь хрупким во всех иных отношениях, там, где щедрая, сильная и благородная душа могла бы пожертвовать задуманным для себя удовольствием ради высшего блага, Клиффорд терял надежды и падал духом от одной лишь мысли о лишениях, впадал в уныние – так, словно холодные ветры мира должны были его пощадить.

Не выражаясь более грубо и резко, скажем, что по природе своей Клиффорд был сибаритом [35]. И эта природа проявлялась даже там, в темной старой зале; глаза его стремились к дрожащей игре солнечных лучей, пробиравшихся сквозь листву. Похоже, он с удовольствием отметил вазу с цветами, запах которых вдыхал с жадностью. Ту же природу выдавала его непроизвольная улыбка, которой он наградил Фиби, – чья девичья фигурка была прекраснее солнечного света и цветов. Не менее очевидна была его любовь и стремление к прекрасному в том, с какой инстинктивной осторожностью он избегал смотреть на хозяйку, как поспешно отводил от нее взгляд и рассматривал что угодно, только не ее. То было несчастье Хепизбы – но не вина Клиффорда. Как мог он – при желтизне ее кожи, морщинах, унылой мине и странным подобии тюрбана на голове, ее ужасно нахмуренных бровях, – как мог он желать посмотреть на нее? Но неужели же он не в долгу перед ней за то обожание, которым она бессловесно его окружала? Нет, он ничего ей не должен. Натуры вроде Клиффорда не могут обладать подобными глубинами сердца. Дело в том – скажем это без цензуры, чтобы не приуменьшить значимости заявления о неотъемлемом свойстве подобных натур, – что такие люди глубоко эгоистичны по самой своей природе, и с этим ничего не поделать, возможно лишь смириться и разве что длить безнадежную и безответную к ним любовь, не надеясь ни на какие награды. Бедная Хепизба знала эту истину или, по крайней мере, чувствовала ее инстинктивно. Будучи так долго лишен созерцания прекрасного, Клиффорд теперь наслаждался более яркими объектами, нежели ее неприглядная внешность, – и она радовалась этому, радовалась не без тайного вздоха и не без намерения пролить слезы в уединении своей спальни. Ей никогда не было свойственно очарование, а если бы и было, оплакивая судьбу Клиффорда, Хепизба давно уничтожила бы его.