Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Гость откинулся на спинку стула. В выражении его лица мечтательная отстраненность мешалась с беспокойством и усилием. Он пытался лучше почувствовать окружающую реальность или, возможно, боялся, что все это просто сон, игра воображения, а потому стремился избавиться от внутренней борьбы, добавить красоты и продлить эту возможную иллюзию.

– Как мило! Как приятно! – бормотал он, ни к кому не обращаясь. – Надолго ли это? Как прелестен запах из открытого окна! Открытое окно! Сколь прекрасна игра солнечного света! Эти цветы, какие они ароматные! Лицо этой девушки, какое милое, какое свежее! Словно бутон в росе, на которой играют рассветные лучики! Ах! Все это, наверное, сон! Сон! Сон! Но как редко бывает он в этих каменных стенах!

Затем его лицо потемнело, будто тень пещеры или темницы затмила его, и не было больше света, который мог бы пробиться сквозь железо решеток на окне тюремной камеры, – разум покидал его, словно погружаясь в темные глубины. Фиби (будучи обладательницей живого и деятельного характера, она редко отказывалась от возможности взять на себя часть, и немалую, доброго дела) почувствовала, что пора обратиться к этому незнакомцу.

– Вот новый вид розы, который я нашла этим утром в саду, – сказала она, выбирая маленький алый бутон из стоявшего в вазе букета. – В этом году их появится только пять или шесть. А эта была самой красивой из них, нетронутая болезнью и плесенью. А как она пахнет! Ни одна роза с ней не сравнится! Подобный аромат невозможно забыть!

– Ах! Дайте взглянуть! Дайте мне подержать ее! – воскликнул гость, жадно разглядывая цветок, который, благодаря волшебному свойству ароматов, вызвал бесчисленное количество воспоминаний. – Спасибо! Это пошло мне на пользу. Я помню, как ценил эти цветы, – давно, полагаю, очень давно! – или это было вчера? От этого аромата я снова чувствую себя молодым! Молод ли я? Или это воспоминания странно обострились, или сознание мое удивительно затуманено? Но как мило с вашей стороны, юная леди! Благодарю! Благодарю!

Благоприятное впечатление, произведенное крошечной алой розой, стало для Клиффорда лучшим моментом за этим утренним столом. Он мог бы длиться и дольше, однако его взгляд спустя несколько минут остановился на портрете старого пуританина, который из своей поблекшей рамы наблюдал за происходящим, как призрак, довольно суровый и явно не расположенный к ним. Гость сделал нетерпеливый жест рукой и обратился к Хепизбе с тем, что вполне узнавалось как раздражительность избалованного члена семьи.

– Хепизба! Хепизба! – воскликнул он с немалой силой и отчетливостью. – Почему ты держишь эту отвратительную картину на стене? Да, да! Это исключительно в твоем вкусе. Я говорил тебе тысячу раз, что это злой гений нашего дома! И мой, лично мой злой гений! Сними ее немедленно!

– Милый Клиффорд, – печально сказала Хепизба, – ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

– Тогда, ради всего святого, – продолжил он все с той же энергичностью, – молю, накрой ее алой занавесью, достаточно широкой, чтобы уложить складки и украсить золотой тесьмой и кистями. Я не могу этого выносить! Пусть он не смеет смотреть мне в лицо!

– Да, милый Клиффорд, мы, конечно же, закроем картину, – успокаивала его Хепизба. – В сундуке наверху была красная штора, боюсь лишь, слегка полинявшая и побитая молью, но мы с Фиби сотворим с ее помощью чудо.

– Сегодня же, запомни, – сказал он и затем добавил, словно самому себе: – И почему мы вообще должны жить в этом ужасном доме? Почему не отправиться на юг Франции? В Италию? Париж, Неаполь, Венецию, Рим? Хепизба скажет, что у нас нет денег. Какая глупая идея!

Он улыбнулся сам себе и затем с тонкой насмешкой развернулся к Хепизбе.

Но быстрая смена настроений и чувств, сколь слабо они не проявлялись бы, очевидно, истощила незнакомца. Он наверняка привык к печальной монотонности жизни, а не к такому потоку событий, пусть медленному, как застоявшийся пруд. Вуаль забытья снова скрыла его сознание и создала, образно выражаясь, тот эффект естественной тонкости и элегантности, который свойственен непроглядному туману, скрывающему от нашего взгляда ландшафт. Гость отяжелел почти до неповоротливости. Если интерес к красоте – даже поблекшей – раньше был виден отчетливо, то теперь зритель мог бы начать сомневаться в нем и обвинять свое воображение в обмане, в попытке придать этим грубым чертам разумность, а тусклым глазам – особенный свет.

Но прежде, чем он совершенно ушел в себя, раздался резкий пронзительный звон колокольчика. Нестерпимый для слуха Клиффорда и присущей ему нервной чувствительности, этот звук заставил его снова выпрямиться на стуле.