Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Войдя в комнату, гость на миг застыл, инстинктивно цепляясь за руку Хепизбы, как дитя цепляется за материнское платье. Однако он увидел Фиби и обрадовался ее юной прелести, которая придавала комнате очарование, как круг света, отбрасываемый стеклянной вазой с цветами, сияющей на солнце. Он приветствовал ее поклоном или, выражаясь ближе к истине, неопределенным и нелепым подобием книксена. При всех своих недостатках, однако, это движение несло в себе намек на врожденную грацию, которой нельзя научиться. Невозможно было определить момент, но после, в воспоминаниях, казалось, что именно этот поклон совершил в нашем госте великую перемену.

– Дорогой Клиффорд, – заговорила Хепизба тоном, которым принято увещевать непослушных детей, – это наша кузина Фиби, маленькая Фиби Пинчеон, единственное дитя Артура. Она приехала из деревни и останется с нами на время, потому что в этом старом доме стало слишком одиноко.

– Фиби? Фиби Пинчеон? Фиби? – повторял гость со странной медлительностью и неопределенным выражением лица. – Дитя Артура! Ах, я забыл! Не важно. Ей здесь очень рады!

– Идем, милый Клиффорд, садись вот сюда, – сказала Хепизба, подводя его к стулу. – Фиби, прошу, опусти еще немного занавеску. И давайте начнем завтрак.

Гость сидел на отведенном ему месте и оглядывался по сторонам. Он, очевидно, пытался осознать окружающую его действительность, понять, оценить, убедить себя в ее ясности. Он будто желал увериться, по крайней мере, в том, что находится здесь, в комнате с низким потолком и тяжелыми балками под ним, в зале, обшитом дубовыми панелями, а не в каком-то другом месте, которое слишком надежно впечаталось в его чувства. Но усилие было слишком велико, а успех лишь частичен. То и дело, если можно так выразиться, он словно покидал это место, или, иными словами, его разум и сознание покидали его, оставляя дряхлую, бесцветную печальную фигуру – материальную пустоту, призрака во плоти, – занимать его место за столом. И снова, спустя миг пустоты, в его глазах начинала светиться мысль, свидетельствуя о том, что духовная часть вернулась и вновь пытается поддержать огонь в очаге сердца, зажечь светильники интеллекта во тьме заброшенного особняка, где обречен существовать одинокий житель.

В один из подобных моментов пусть недостаточного, но оживления Фиби убедилась в том, от чего поначалу отмахнулась как от слишком абсурдной и поразительной мысли. Она увидела, что перед ней оригинал миниатюры, хранившейся у кузины Хепизбы. Обладая истинно женским взглядом на одежду, она немедленно узнала ту же ткань платья, которое было на нем, и тот же фасон, который столь тщательно был отражен на портрете. Этот старый выцветший костюм, при всем своем изначальном изяществе, казалось, отображал теперь все несчастье своего обладателя, производя гнетущее впечатление на смотрящего. Вся внешность его подчеркивала тот факт, что красота и грация, когда-то переданные талантливым художником, отныне износились и одряхлели не менее старого платья. Возможно выразиться точнее: душа этого человека была ужасно искалечена своим земным существованием. Он сидел за столом, и в то же время вуаль разложения и дряхлости отделяла его от мира, однако сквозь эту вуаль то и дело проглядывало то самое выражение мягкой возвышенной задумчивости, которую Мальбон – затаив дыхание при работе – столь точно воплотил в миниатюре! То выражение было врожденным, а потому все мрачные годы и тяготы жутких трагедий так и не сумели стереть его окончательно.

Хепизба, наполнив чашечку чудесным ароматным кофе, предложила ее гостю. Встретившись с ней взглядом, он взволновался и растревожился.

– Это ты, Хепизба? – печально пробормотал он, а затем, более четко и, возможно, не сознавая, что говорит вслух, произнес: – Как изменилась! Как изменилась! И неужели она злится на меня? Почему она так нахмурилась?

Бедная Хепизба! Ее хмурый взгляд, который время и ее близорукость, а также внутреннее беспокойство сделали столь привычным, что он проявлялся в любые моменты сам по себе! Однако от неразборчивого бормотания гостя ее лицо просветлело и стало почти красивым из-за грустной нежности, резкость покинула ее черты, и стал заметен скрытый в ней теплый рассеянный свет.

– Злюсь? – повторила она. – Злюсь на тебя, Клиффорд!

Тон этого восклицания был умоляющей и поистине музыкальной трелью, и все же нечуткий слушатель мог перепутать его с суровостью. Словно музыкант извлек душераздирающую трель редкой прелести из растрескавшегося инструмента, и в эфемерную гармонию вплелся скрип его физических недостатков – столь глубоки были чувства, которые попытался выразить голос старой Хепизбы.