Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Спустя некоторое время сумерки стали гуще из-за теней фруктовых деревьев и близлежащих домов, мешая работе в саду.

– Все, – сказал Холгрейв, – пора завершать работу! Последним ударом мотыги я перерезал стебель фасоли. Доброй ночи, мисс Фиби Пинчеон! В любой ясный день, если только пожелаете, украсьте одной из роз свои волосы и приходите в мою мастерскую на центральной улице. Я укрощу самый чистый солнечный луч и создам изображения цветка и его носительницы. – Он зашагал к своему шпилю, но затем, у двери, обернулся и обратился к Фиби голосом, в котором определенно звенел смех, хотя отчасти тон его оставался серьезным: – Будьте осторожны и не пейте из родника Молов! Не пейте и не умывайте лицо его водой!

– Родник Молов! – ответила Фиби. – Это тот, что в кольце замшелых камней? Я и не думала пить оттуда, но почему нет?

– О, – продолжил дагерротипист, – потому что, как говорит старая леди, вода его заколдована!

Он исчез, и Фиби, задержавшись ненадолго, заметила мерцание, а затем ровный свет лампы в окне шпиля. Вернувшись в комнаты Хепизбы в старом доме, она обнаружила, что в приемной с низким потолком так темно, что глаза не могли различить предметов. Однако Фиби сумела почувствовать, что согбенная фигура старой леди сидит на одном из неудобных стульев с прямой спинкой, неподалеку от окна, тусклый свет из которого придавал ее щекам еще большую резкость и бледность.

– Мне зажечь лампу, кузина Хепизба? – спросила она.

– Делай что хочешь, милое дитя, – ответила Хепизба. – Но поставь ее на углу стола, в коридоре. Мои глаза слабы и редко выдерживают прямой свет лампы.

Что за чудесный инструмент – человеческий голос! Как изумительно он откликается на переживания нашей души! В тоне Хепизбы в тот миг звучали богатая глубина и мягкость, отчего в самых обычных словах проступало тепло ее сердца. На кухне, зажигая лампу, Фиби услышала, что кузина вновь обращается к ней.

– Сейчас, сейчас! – откликнулась девушка. – Эти спички лишь искрят и сразу гаснут.

Но вместо ответа Хепизбы ей почудилось бормотание незнакомого голоса. Он был странно неясен, скорее неверный звук, нежели четкое слово, скорее выражение чувств и симпатий, чем порождение интеллекта. Он был настолько неразборчив, что Фиби сочла его эхом или игрой воображения. Она решила, что наверняка приняла за человеческий голос сплетение других звуков.

Оставив лампу в коридоре, она вернулась в приемную. Очертания Хепизбы, хоть и сливались с сумерками, но перестали быть полностью неразличимыми. Дальние части комнаты, благодаря неспособности стен отражать свет, погрузились в непроглядную тьму.

– Кузина, – спросила Фиби, – вы обращались сейчас ко мне?

– Нет, дитя! – ответила Хепизба.

Меньше слов, чем раньше, но то же странное эхо! Меланхоличный, мягкий, однако не грустный тон, который долетал словно из самых недр сердца ее кузины, пропитанный глубинным волнением. В голосе была дрожь, которая, – поскольку все сильные чувства электризуют, – частично передалась и Фиби. Несколько мгновений девушка сидела молча. Но вскоре чувства ее обострились и она различила смутный силуэт в самом темном углу комнаты. Телесная ее организация, будучи тонкой и здоровой, послужила практически духовным медиумом, сообщив о присутствии рядом кого-то чужого.

– Моя дорогая кузина, – спросила она, пересилив непонятное сопротивление. – Нет ли кого-то еще в этой комнате с нами?

– Фиби, милая моя малышка, – ответила Хепизба после паузы, – ты рано сегодня встала и целый день была занята. Прошу, отправляйся в постель, тебе просто необходим отдых. А я пока посижу в приемной, соберусь с мыслями. Этой моей привычке больше лет, чем ты, дитя, живешь на свете! – И, подобным образом отпуская ее, старая дева шагнула вперед, поцеловала Фиби и прижала к своему сердцу, биение которого показалось девушке сильным, резким и лихорадочным. Сколько же любви таило это старое сердце, которое теперь позволило ей бесконечно литься через край?

– Доброй ночи, кузина, – сказала Фиби, странно тронутая поведением Хепизбы. – И, если я начала вам нравиться, я очень рада!

Она ушла к себе в комнату, однако сон пришел к ней не сразу и не был слишком глубоким. В некий неопределенный период ночи сквозь тонкую вуаль сна она услышала тяжелые шаги, поднимавшиеся по лестнице, но в звуках не было силы и решительности. Голос Хепизбы, старательно приглушенный, следовал за шагами, и вновь в ответ на слова кузины Фиби слышала странное неразличимое бормотание, которое вполне можно было списать на неразборчивое эхо.