Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Он протянул ей миниатюрный дагерротип в сафьяновом футляре. Фиби лишь мельком взглянула на изображение и тут же вернула его назад.

– Я знаю это лицо, – ответила она. – Его суровый взгляд преследовал меня весь день. Это мой предок, пуританин, портрет которого висит у нас в кабинете. Вы, видимо, отыскали какой-то способ изобразить его без бархатной черной шляпы и седой бороды, одеть в современное пальто и шелковый галстук вместо пояса и плаща. Не думаю, что эти изменения пошли ему на пользу.

– Вы заметили бы и иные отличия, если бы посмотрели подольше, – со смехом сказал Холгрейв. – Заверяю вас, это лицо нашего современника, и вы наверняка должны были его видеть. Однако самое примечательное кроется в том, что оригинал в глазах мира – и, насколько я знаю, даже в глазах самых близких друзей – отличается крайне приятным выражением лица, и внешность его свидетельствует о добросердечии и открытости, о солнечном юморе и иных достойнейших качествах подобного рода. Однако солнце, как видите, рассказывает нам иную историю и не собирается сглаживать правду, даже после десятка терпеливых повторов с моей стороны. Перед нами человек мелочный, хитрый, властный и вдобавок холодный как лед. Взгляните в его глаза! Разве можно полагаться на его благосклонность? А этот рот! Умеет ли он улыбаться? И все же оригинал можно часто заметить с улыбкой! К несчастью, это весьма влиятельная особа, желающая сделать гравировку из этого дагерротипа.

– Что ж, я больше не хочу его видеть, – заметила Фиби, отворачиваясь. – Он очень похож на старый портрет. Однако у моей кузины Хепизбы есть еще одно изображение, миниатюра. Если оригинал все еще жив в этом мире, мне кажется, солнце не сумело бы сделать его грубым и суровым.

– Так вы видели тот портрет! – с интересом воскликнул художник. – Я никогда его не видел, как бы мне этого ни хотелось. И вы нашли изображенного привлекательным?

– Никогда не видела подобной красоты, – ответила Фиби. – Его лицо даже слишком мягкое и нежное для мужчины.

– И в его глазах нет ничего дикого? – продолжил Холгрейв с таким жадным любопытством, что Фиби слегка смутилась, как и от той свободы, с которой он воспринял их столь недавнее знакомство. – Неужели в нем нет ничего темного и мрачного? Неужто вам не показалось, что оригинал виновен в жутком преступлении?

– Это абсурд, – чуть раздраженно ответила Фиби. – Говорить так о картине, которой вы никогда не видели! Вы наверняка перепутали ее с какой-то другой. Преступление, да неужто! Раз уж вы друзья с моей кузиной Хепизбой, попросите ее показать вам этот портрет.

– Мне куда больше хотелось бы увидеть оригинал, – дерзко ответил дагерротипист. – Поскольку его характер бессмысленно обсуждать – его уже определил наш законный суд, по крайней мере тот, который считает себя законным. Но не спешите! Прошу, останьтесь еще на минуту! Я хочу сделать вам предложение.

Фиби, уже собравшаяся уходить, обернулась, слегка помедлив, потому что не вполне понимала его выражения, хотя, при ближайшем рассмотрении, отсутствие манер казалось лишь недостатком церемонности, но не намеренной грубостью. В дальнейших словах художника звучала странная властность, словно сад принадлежал ему, а не Хепизбе, по милости которой молодой человек сумел в нем оказаться.

– Если вы не против, – заметил он, – я бы с радостью передал эти цветы и этих древних почтенных кур вашему попечению. Вы недавно оставили деревенский воздух и привычные занятия и вскоре почувствуете потребность в работе вне старого дома. Мне с цветами не справиться. Вы можете подвязывать их и подрезать, как желаете, а я лишь время от времени буду просить у вас немного цветов в обмен на все добрые, честные овощи, которыми я предлагаю обогатить трапезы мисс Хепизбы. И у нас с вами будет совместный труд, своего рода общественная система.

Молча и немало удивляясь собственной сговорчивости, Фиби занялась сорняками на цветочной грядке, но куда больше ее занимали размышления об этом молодом человеке, с которым она так внезапно для самой себя оказалась почти на грани фамильярности. При этом молодой человек ей не нравился. Его характер сбивал с толку простую сельскую девушку и вполне мог бы сбить с толку куда более опытного наблюдателя, поскольку тон его беседы, хоть и оставался игривым, но при этом производил впечатление важности, даже суровости, когда молодость говорившего не сглаживала этот эффект. Фиби протестовала против своего рода магнетизма в природе художника, который пытался привлечь ее, возможно, без ведома своего обладателя.