Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

– Отлично! Отлично! Отлично! – провозгласил дядюшка Веннер, который уже несколько раз в течение дня забредал в лавочку и опять покидал ее. – Вот девчушка, которой не придется завершить свои дни на моей ферме! Благословенны мои глаза, что за бодрая малышка!

– Да, Фиби милая девушка! – сказала мисс Хепизба, выражая свое хмурое ободрение. – Но, дядюшка Веннер, вы ведь знаете нашу семью много лет. Не скажете ли, в кого из Пинчеонов она могла такой уродиться?

– Не думаю, что таковой действительно был, – ответил почтенный старик. – Как бы то ни было, мне не посчастливилось до сих пор увидеть подобное ни среди них, ни в ином месте. А я повидал немало, и не только кухни и задние дворы, я был и на верфи, и в других местах, куда звало меня дело, и смею сказать, мисс Хепизба, что никогда еще не встречал человека, который работал бы столь же рьяно, как эта малышка Фиби. Она словно ангел Господень.

Хвалебная речь дядюшки Веннера могла показаться слишком напыщенной в этих обстоятельствах, однако несла в себе тонкий и истинный смысл. В деятельности Фиби действительно преобладало духовное. Длинный и полный хлопот день – проведенный в занятиях, которые могли считаться неопрятными и отталкивающими, – стал светлым и радостным благодаря прирожденной грации, с которой она выполняла все домашние обязанности, и, похоже, за какой бы труд она ни бралась, он тут же обретал легкость игры. Ангелы не трудятся, в их присутствии добрые дела вершатся из самой их сути, так было и с Фиби.

Две родственницы – юная девушка и старая дева – еще до заката, в промежутках между торговлей, сумели довольно быстро проникнуться доверием и восхищением друг к другу. Отшельницам наподобие Хепизбы свойственна предельная честность и способность улыбаться даже в таком безнадежном положении, без возможности отступить, а потому она, словно ангел, с которым боролся Иаков, готова была благословить соперницу за ее победу.

Старая леди испытывала мрачную гордость и удовлетворение, проводя Фиби из комнаты в комнату и рассказывая семейные предания, которые, можно сказать, траурными фресками покрывали стены. Она показывала углубления, оставленные рукоятью меча лейтенанта-губернатора на деревянной двери кабинета старого полковника Пинчеона, почившего хозяина, который встретил своих перепуганных гостей мертвым взором. Сумрачный страх перед его взглядом, рассказывала Хепизба, до сих пор витает в этом коридоре. Она предложила Фиби встать на высокий стул и изучить древнюю карту владений Пинчеонов на востоке. На участке земли, к которому она прижимала палец, располагалась серебряная шахта – ее точное местонахождение указано в заметках самого полковника Пинчеона, однако его нельзя открывать до тех пор, пока притязания семьи не будут признаны правительством. А потому ради всей Новой Англии семейство Пинчеон должно получить свои земли. Она рассказала также об огромном кладе английских гиней, спрятанном в самом доме, или в подвале, или же, возможно, в саду.

– Если найдешь его, Фиби, – говорила Хепизба, глядя на девушку с грустной, но доброй улыбкой, – мы навсегда избавимся от колокольчика в лавке!

– Да, дорогая кузина, – ответила Фиби, – но пока что я слышу, как кто-то в него звонит!

Когда покупатель ушел, Хепизба начала туманный и долгий рассказ о некой Эллис Пинчеон, красота и достижения которой сто лет назад считались выдающимися. Ее аромат до сих пор витал в комнатах, словно запах розового бутона, остающийся в ящике после того, как бутон в нем засохнет. Эта прекрасная Эллис страдала от ужасной и таинственной болезни, от которой она все бледнела и таяла, пока и вовсе не покинула этот мир. Но даже сейчас призрак ее посещает Дом с Семью Шпилями – в особенности перед смертью одного из Пинчеонов, – и многие слышали, как она играет на клавикорде чудесные мелодии. Одна из таких мелодий, рожденных ее призрачным прикосновением, была записана любителем музыки и оказалась настолько печальной, что никто до этого дня не мог выдержать ее звуков; лишь те, кто сам пребывал в бедственном положении, могли познать ее истинную сладость.

– То был тот самый клавикорд, который вы мне показали? – поинтересовалась Фиби.

– Тот самый, – ответила Хепизба. – Он принадлежал Эллис Пинчеон. Когда я училась музыке, отец запрещал мне его открывать. И, поскольку мне было позволено играть лишь на инструменте учителя, я давным-давно позабыла всю нотную грамоту.

Оставив старинные предания, старая леди начала рассказывать о дагерротиписте, который показался ей воспитанным и порядочным молодым человеком, пребывающим в стесненных обстоятельствах, а потому она позволила ему обитать в одном из семи шпилей. Но, присмотревшись поближе к мистеру Холгрейву, она уже не знала, что о нем думать. Его посещали самые странные гости: мужчины с длинными бородами, одетые в парусиновые рубахи и тому подобные новомодные, плохо сидящие платья, реформаторы, проповедники умеренности, разнообразные, но не менее странные филантропы, сторонники порядка и радикалы, которые не готовят пищи насущной сами, но живут, принюхиваясь к чужим кухням и выискивая себе пропитание. Что же касается самого дагерротиписта, она читала о нем в дешевой газете статью, где его поносили за дикие идеи и возмутительные речи, а также за похожих на бандитов товарищей. Со своей стороны, у нее были причины верить, что он практикует животный магнетизм и, если подобное сегодня в моде, наверняка изучает темные искусства в своей одинокой комнате.