Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

– Ты милая девушка, я это вижу, – продолжила Хепизба. – И, поверь, меня заставляет медлить отнюдь не общение с тобой. Но, Фиби, этот дом – слишком мрачное место для такой молодой девушки. Он пропускает внутрь ветер и дождь, а зимою и снег, на чердак и в верхние комнаты, но никогда не впускает солнечный свет. Что до меня, ты видишь, какой я стала, – унылая и одинокая старая женщина (я сама начинаю звать себя старой, Фиби), чей характер, боюсь, не из лучших и чей дух пребывает в ужасном упадке. Я не могу сделать твою жизнь приятной, кузина Фиби, равно как не могу предоставить тебе пропитание.

– Вы найдете во мне веселую компаньонку, – ответила Фиби, улыбаясь, но с мягкой гордостью. – А хлеб насущный я собираюсь добыть сама. Вы же знаете, меня растили не как Пинчеонов. В деревеньках Новой Англии девушка учится многим вещам.

– Ах! Фиби! – вздохнула Хепизба. – Твои знания едва ли здесь пригодятся! И мне не нравится мысль о том, что ты должна проводить свою юность в подобном месте. Месяц или два – и твои щеки потеряют свой румянец. Посмотри на меня! – Контраст в самом деле был разителен. – Взгляни, как я бледна! Мне кажется, что пыль и гниль старого дома вредят нашим легким.

– Здесь есть сад, а в нем цветы, о которых нужно заботиться, – заметила Фиби. – Я поддержу свое здоровье занятиями на свежем воздухе.

– И, в конце концов, дитя! – воскликнула Хепизба, внезапно поднимаясь, словно с намерением закрыть тему. – Не мне решать, кто может быть гостем или же обитателем старого дома Пинчеонов. Возвращается его хозяин!

– Вы имеете в виду судью Пинчеона? – удивленно спросила Фиби.

– Судью Пинчеона? – со злостью переспросила кузина. – Пока я жива, он не переступит порог этого дома! Нет, нет! Но, Фиби, ты должна видеть лицо того, о ком я тебе говорю.

Она отправилась за уже упомянутой нами миниатюрой и вскоре вернулась, сжимая ее в руке. Отдав портрет Фиби, она сощурилась, с некоторой ревностью наблюдая за восхищением, которое вызвала у девушки эта картина.

– Как ты находишь его лицо? – спросила Хепизба.

– Оно прекрасно! Он так красив! – восхищенно ответила Фиби. – Он так красив, как только может, как должен быть красив мужчина. И у него немного детское выражение – но не ребяческое, – которое буквально сразу располагает к нему! В его жизни, наверное, не было страданий. Любой был бы готов на многое, лишь бы избавить его от печалей. Кто это, кузина Хепизба?

– Ты когда-нибудь слышала, – шепнула кузина, наклоняясь к ней, – о Клиффорде Пинчеоне?

– Никогда. Я думала, Пинчеонов уже не осталось, помимо нас и нашего кузена Джеффри, – ответила Фиби. – И все же, кажется, я слышала имя Клиффорда Пинчеона. Да! Мой отец или мама упоминали его, но разве он не умер давным-давно?

– Что ж, дитя, возможно, и умер! – ответила Хепизба с пустым холодным смешком. – Но в старые дома вроде этого, знаешь ли, мертвые люди вполне способны вернуться! Увидим. И, кузина Фиби, раз уж после всех моих слов мужество тебя не покинуло, наше расставание может быть не столь скорым. Добро пожаловать, дитя, на эти дни в тот дом, который может предложить тебе твоя родственница.

С этим умеренным, но отнюдь не холодным подтверждением своего гостеприимства Хепизба поцеловала ее в щеку.

Затем они спустились под лестницу, где Фиби – не столько беря на себя дела, сколько притягивая их естественным магнетизмом своей внутренней деловитости, – приняла самое деятельное участие в приготовлении завтрака. Хозяйка дома тем временем, как обычно свойственно персонам ее сухого и сдержанного склада, в основном стояла в стороне, желая помочь и все же понимая, что врожденная неспособность к подобным занятиям скорее всего заставит ее только мешать. Фиби и огонь, на котором закипал чайник, отличались одинаковой яркостью и весельем. Хепизба наблюдала за ними, скованная собственной неторопливостью – неизбежным следствием долгого отшельничества. Однако она не могла не интересоваться и даже восхищаться готовностью, с которой ее юная сожительница подстраивалась под обстоятельства и приводила дом и его устаревшую утварь в полное соответствие своим потребностям. Все занятия явно давались ей без всякого усилия, она то и дело начинала напевать, и песни ее оказались крайне приятны для слуха. Эта естественная музыкальность делала Фиби похожей на птичку в кроне тенистого дерева и наводила на мысль о том, что жизненный поток журчит в ее сердце, как журчит ручей, пробираясь по прелестной маленькой долине. Она обладала веселым живым характером и находила удовольствие в своей живости, тем самым наделяя прелестью все свои занятия, – то была черта Новой Англии, золотая нить в мрачной старой паутине пуританизма.