Уилбур Смит - Птица солнца

Тимоти отвернулся и подошел к окну. Он смотрел на плац, где под жгучим солнцем маршировали взводы одетых в мундиры людей.

— Мне удалось добиться вашего освобождения, доктор. Вам позволят улететь на «дакоте». — Он подошел ко мне и перешел с английского на венди: — Сердце мое плачет оттого, что вы уходите, мачане: вы мягкий, сильный и храбрый человек. Было время, я надеялся, что вы присоединитесь к нам.

Я ответил тоже на венди:

— И мое сердце плачет, потому что человек, который был моим другом, тот, кому я верил, кого считал человеком доброй воли, ушел в мир преступников и разрушителей. Он умер для меня, и сердце мое плачет.

Я понял, что сказал правду. Я не хотел пристыдить Тимоти. За ненавистью и гневом скрывались печаль и чувство утраты. Я верил в Тимоти. В таких людях, как он, я видел надежду нашего бедного измученного континента. Мы печально смотрели друг на друга, разделенные всего четырьмя футами, и это расстояние было широко, как небо, и глубоко, как пропасти ада.

— Прощайте, доктор, — негромко сказал он. — Идите с миром, мачане.

Нас, босых, раздетых до белья, в крытом грузовике отвезли в аэропорт.

От грузовика к самолету выстроился двойной ряд людей. Около двухсот человек в форме парашютистов. Нам пришлось идти по узкому коридору между усмехающимися черными лицами. Были тут и китайские инструкторы, их гладкие черные волосы выбивались из-под матерчатых форменных шапок. Они широко улыбались. Торопливо шагая к «дакоте», я всюду видел насмешливые глаза, слышал язвительные замечания по поводу своей горбатой спины. Неожиданно один из парашютистов преградил мне путь и плюнул мне в лицо. Послышался громовой хохот. С большим желтым плевком в волосах я вскарабкался в самолет. Как только мы пересекли Замбези, нас встретил «мираж» военно-воздушных сил и сопровождал до военного аэропорта Вуртреккер Хугт. Но мое почти истерическое облегчение освобожденного вскоре прошло. Едва врач очистил и перевязал подсохшие нагноившиеся раны на моей голове, меня увезли в закрытой машине на встречу с четырьмя неулыбчивыми, мрачно-вежливыми офицерами полиции и военной разведки.

— Доктор Кейзин, это ваша подпись?

Моя рекомендация на выдачу паспорта Тимоти Магебе.

— Доктор Кейзин, вы помните этого человека? Китаец, с которым я познакомился, когда навестил Тимоти в Лондонском университете.

— Вы знали, что он агент коммунистического правительства Китая, доктор?

На фотографии мы втроем пьем пиво на бечевнике у Темзы.

— Расскажите, о чем вы разговаривали с ним, доктор. Тимоти сказал мне, что китаец известный археолог, и мы обсуждали открытия супругов Лики в ущелье Олдувай.

— Вы рекомендовали Магебу на получение стипендии Стервесантов, доктор?

— Вы знали, что он был в Китае и там прошел подготовку как организатор партизанской войны?

— Вы подписали этот заказ на вывоз двадцати шести бочек со шпатлевкой из Гонконга, доктор? На таможенной декларации ваша подпись?

Стандартные институтские бланки, и свою подпись я узнал издали. Сам груз я не помнил.

— Вы знали, что в бочках находится сто пятьдесят фунтов пластиковой взрывчатки, доктор?

— Вы узнаете это, доктор?

Брошюры на десятке африканских языков. Я прочел первые строки. Террористическая пропаганда. Взрывай и убивай, жги и уничтожай.

— Вы знали, что все это печатается в типографии вашего Института, доктор?

Вопросы продолжались бесконечно, я устал, был смущен, даже начал противоречить себе. Я напомнил о ранах на голове, о следах веревок на руках и ногах, но вопросы не кончались. Голова у меня болела и была точно ватой набита.

— Вы узнаете это, доктор? Автоматический пистолет, патроны.

— Да! — закричал я. — Такой пистолет приставляли к моей голове, к моему животу!

— Знаете ли вы, что это оружие ввозилось в ящиках якобы с книгами, отправленными в Институт?

— Получая разрешение на полет «дакоты», доктор, вы заявили…

— На меня напали после телефонного разговора. Сколько можно объяснять, черт возьми!

— Вы знали Магебу двенадцать лет. Он был вашим протеже, доктор.

— Вы хотите нас убедить, что Магеба ни разу не искал к вам подхода? Не обсуждал с вами вопросы политики?

— Я не один из них! Клянусь… — Я вспомнил кровь, брызнувшую на крышу кабины, вспомнил удар металлической рукояткой по черепу, плевок в волосах. — Вы должны мне поверить. Боже, пожалуйста! — Думаю, я потерял сознание: все потемнело, и я рухнул на стул.

В себя я пришел в больничной палате, на чистых хрустящих простынях… у кровати сидел Лорен Стервесант.