Олесь Донченко - Карафуто

Крючковатым пальцем он кивнул Володе, чтобы тот придвинулся ближе и, улыбаясь, захлебываясь, выставив желтые лошадиные зубы, спросил:

— Ты слышал, юноша, о моем А2? Конечно, ты не мог этого слышать. Формула его вот здесь! — Он похлопал себя по черепу. — Вот здесь! Представьте себе, юноша, зеленый мячик…

Володю будто что кольнуло.

— Зеленый мячик?

— Именно, юноша. Эти мячики такие веселые, они так хорошо прыгают, их покупают и дети и взрослые. И вот такой мячик попадает в дом, на завод, шахту. А через двенадцать часов сквозь свою резиновую оболочку начинает испускать смерть! Достаточно час-два подышать воздухом, где находится мяч, и человек спокойно, безболезненно и внезапно умирает от разрыва сердца.

Володя впился глазами старика. Перед ним сидел страшный убийца, преступник, который занес над вселенной отравленную финку. Достаточно сейчас схватить его за костлявую шею, сдавить и…

Юноша едва усмирил бурю, поднявшуюся в сердце.

«Ну, хорошо. Задушу его, сам погибну, а на его место придет другой. Нет, так нельзя. Победит тот, кто более спокойный, выдержанный. Вот так… Да…»

Перед глазами возникли трупы машиниста, механика и его помощника, которые погибли по неизвестной причине в машинном отделении «Сибиряка». В пиджаке механика тогда нашли зеленый мяч…

— Мяч… — прошептал Володя и вспомнил тот ужас, который появился у господина Инаби Куронуми, когда он увидел такой же зеленый мячик, и как по его приказу этот мяч закопали в землю…

Но страшнее всего было воспоминание о горбатом корейце на пристани Владивостока. Сейчас, в эту минуту, его восклицания — «мяч! мяч!» — Володя услышал так ясно, будто горбун был рядом, в этой комнате. Кореец продавал зеленые мячи, и их у него покупали моряки, пассажиры, детвора, рабочие доков…

Володя ощутил, как он бледнеет и дрожит. Он хотел бы сейчас же бежать стремглав, чтобы дать во Владивосток телеграмму о корейце-диверсанте. Но опомнился — это была глупая мысль, никакой телеграммы отсюда на родину не дашь…

Спустя минуту Володя уже так овладел собой, что почти спокойно сказал:

— Это здорово интересная выдумка, господин профессор, с мячами. Но, как же они не вредят тому, кто их продает?

Аюгава переставь улыбаться, покачал головой:

— Не в этом дело, юноша. Мячи покрываются лаком, который до определенного времени задерживает выход газа. Потом лак снимается, и мяч начинает действовать… Но беда в том, что газ проявляет смертельное свойство лишь в помещении и отравляет только в течение одного-двух часов. Лучше было бы, чтобы он действовал значительно дольше. Но сила мяча в том, что он, находясь где-то на заводе, действует на протяжении двух месяцев, хо-хо… Представляешь, юноша? На два месяца цеха выходят из строя, так как рабочие сотнями умирают. Кто догадается найти и выбросить с завода запрятанный где-то небольшой мячик?

Хитро улыбнувшись, Аюгава зашептал Володе почти в ухо:

— Интересно, что А2 не оставляет никаких изменений на внутренних органах. Сердце останавливается, и все…

Как-то ночью Володю разбудил комендант:

— Я никогда, поверьте моему слову и моей чести, не осмелился бы побеспокоить вас ночью, ни по каким, пусть самым безотлагательным делам, но я не могу что-то возразить господину профессору Аюгаве и противиться его желанию видеть вас. Я приношу тысячу извинений и уверяю, что никогда-никогда, даже…

— Меня зовет профессор? — перебил Володя это извержение слов. — Ночью? Интересно…

Он быстро оделся и пошел к Аюгаве. Старик сидел в кресле и, увидев Володю, вяло поманил его пальцем.

— Я рад тебя видеть, юноша, — сказал. — У меня бессонница. Я чувствую себя очень одиноким, так как мне не к кому обозваться. Мои коллеги завидуют мне и стараются принизить значения моих изобретений. Я один, совсем один. Но я видел, как ты дрожал, когда я рассказывал тебе про А2. Это был священный трепет, не так ли, юноша? Трепет перед гениальным изобретением, которое принесет Японии славу.

Володя молча кивнул, ему показалось, что перед ним сидит маньяк.

— В моей голове блуждают великие мысли, — говорил дальше Аюгава. — Кому я расскажу о них? Меня знает и ценит генеральный штаб. О, там выдающиеся генералы, цвет императорской Японии, объединение мудрости, храбрости и благородства самураев. Но штаб далеко, а здесь я одинок среди своих коллег, которые ждут моего провала, моего падения. И ночью я один со своими мыслями.

Он помолчал, потом раскрыл тетрадь, снова закрыл ее и запер в ящичек письменного стола.