Евгений Клячкин - Песни

Роились в небе звезды,
садились мне на плечи, —
ах, только б не прожгли
они мой импортный пиджак!
Качаясь, плыли лица
голубоватых женщин,
стекали мне в ладони,
а я сжимал кулак!

А я дышал вполнеба,
а я держал полмира!
Гигант я или карлик?
Герой или пигмей?..
Носы приплюснув к стеклам,
уставились квартиры.
Я стекла гладил пальцем —
я был их всех добрей.

Я прыгнул на подножку —
пропел звонок трамвая.
Я три копейки бросил,
как бросил золотой…
Качаются вагоны.
Кондукторша зевает.
Вожатый смотрит мимо…
Домой… Домой… Домой…

Руки в карманы, шмыгаю носом,
в щелях гранита — седая трава.
Тридцать четыре веселых звоночка —
«тридцать четвертый» катит трамвай
(а «пятерки» все нет).
Рельсы застонут, визгнут колеса, —
выбьет металл из металла огонь.
Тридцать четыре забавных вопроса —
буфером ткнется вагон о вагон.
— Почему? —
Стыки бьются за отказ,
колеса бьются за движенье,
а вперед толкают нас
неподвижные сиденья…

Красный фонарик на перегоне,
красный — в упор — светофора вопрос,
красные лица в красном вагоне,
белый на свете только мороз
(а «пятерки» все нет).
Дважды на левой, дважды на правой,
ногу об ногу, сукном — по скуле.
А у военных — правда, забавно? —
может примерзнуть к руке пистолет.
— Почему? —
Начиналось во дворе:
«до первых слез», «до первой крови».
И никак не повзрослеть —
всё в прицел друг друга ловим…

Хватит вопросов! Мальчик с мамашей!
Ну, поскорее!.. А, черт возьми!
Мудрый наездник, старый вожатый,
вагоны пришпорил и двери закрыл.
И мальчик увидел, мальчик запомнил,
мальчик запомнил — он опоздал.
Что он напомнил? Что он напомнил?!
Тут все начала — их надо поймать.
— Но вдали —
весь урча, как мясорубка,
и домашний, как тарелка,
мой трамвай в зеленой шубке…
Да и я почти согрелся.

Решает все конечно же зима,
когда деревья вычерчены тушью,
когда снега заваливают души,
когда вся жизнь есть ожиданье жизни,
и для людского глаза неподвижны
вдоль времени скользящие дома.

Однажды дом на вираже качнет,
и те, кто прямо, — все поедут мимо.
И ты поймешь, что все неповторимо
(непоправимо — если быть точнее).
Картинка в памяти застынет, коченея,
а жизнь отсюда новый счет начнет.

Четвертого всю грязь свело на нет.
Зима вернулась к нам в начале марта
и превратила в контурную карту
гнилую землю в рытвинах и кочках,
и оказалось — рано ставить точку,
поскольку не проложен первый след.

Как много обещает небо нам.
Но в этот день сбывались обещанья, —
настал конец эпохе обнищанья, —
я знал, что жив, что кровь еще не стынет.
А пятого ты принесла мне сына,
и это был единственный обман.

Да будет долгой жизнь, что началась!
Да будет жизнь богатою и полной!
Сынок, богатство есть любовь, — запомни!
Любовь есть все! Конец нравоученью.
Но если в этом ты найдешь спасенье,
то, значит, — моя песня удалась.

Четвертого всю боль свело на нет.
Четвертого не тая падал снег.
А пятого ты родила мне сына, —
и в этом корень песни и секрет.

Ты сидишь. Вокруг тебя — «Боинг».
Под тобою — любимый шарик.
И ничто тебя не беспокоит,
не толкает и не качает.

Но зато ощущаешь четко,
но зато понимаешь ясно:
начинается день с Камчатки,
а кончается — на Аляске.

Да и что твоя жизнь? Песчинка.
Даже ощупью не нашаришь.
А вместила солнце, травинку,
да и весь этот теплый шарик.

Философия в мелкой луже…
Да, конечно. Когда б не ясность:
что ни сделаешь, только хуже —
тропка уже, короче праздник.

Километры и годы мчатся.
Хоть не детская — но коляска.
Что ж, была у меня Камчатка.
А сейчас я лечу к Аляске.

Не гляди назад, не гляди —
просто имена переставь.
Спят в твоих глазах, спят дожди, —
ты не для меня их оставь.
Перевесь подальше ключи,
адрес поменяй, поменяй!
А теперь подольше молчи —
это для меня.