Евгений Клячкин - Песни

«Ни о чем не жалеть» —
этот мудрый печальный закон
много лет, много лет
лечит нас и, как доктор домашний, знаком.

«Ни о чем не жалеть» —
значит, все остальные слова,
как леса в ноябре,
опустели, и гулко грохочет листва.

Ни о чем никогда не жалеть, не жалеть —
только «не», только «не»!
Этой малой частицей кончается след
никуда не ведущих, но прожитых дней.

Ни о чем не жалеть!
Если узел нельзя развязать,
то рубить смысла нет —
надо просто повязку надеть на глаза.

Ни о чем не жалеть,
если память беззвучно кричит,
если жжет, словно плеть,
и сквозь трезвые строки рыдает мотив.

Ни о чем не жалеть — это значит уйти,
зачеркнув навсегда
все, что было с тобой, значит, память убить
и убить свою жизнь за годами года!

Ни о чем не жалеть,
умоляю, меня не проси —
ни о чем не жалеть —
это сверх человеческих сил.

Мотались тени на стене
и на стекле метались тени
диковинных ночных растений,
и бились капли на окне.

Неровно вздрагивал фонарь,
и, сокращая расстоянья,
тень повторяла колебанья,
и царь лесной был снова царь.

Люблю волненье тех минут,
когда не властен над собою,
мы называем их судьбою,
и верю я — они не лгут.

Не разбирая почему,
себя я смело им вручаю,
я про себя так мало знаю,
что и сомненья ни к чему.

В потоках льющейся воды
я чувствую родство такое,
и столько светлого покоя,
что знаю — вот мой поводырь.

И черным воздухом дыша
я прозреваю эту местность,
и обретает легковесность
моя бессмертная душа.

«Вас очень опасным считает молва.
В наличии явно нехватка кроватей.
Так вот, — прозвенели металлом слова, —
Я с вами, но только, конечно, в халате.
Коснетесь — и быть, не взыщите, беде!»
(Ни звука, где ястреб свернулся в гнезде.)

«Коварный! Вы знаете к дамам подход, —
она продолжала, не слыша ответа, —
а смелость должна награждаться! За это
я — ваша. Ну что же, мой рыцарь, — вперед!»
Она распахнулась, как домна дыша.
(Но ястреб не сделал решительный шаг.)

«Вы просто Везувий! — вскричала она. —
Какой будет взрыв при подобном давленье!
Ах, я пропадаю! Ты видишь, луна, —
я стойко боролась с моим наважденьем.
Пред страстью беспомощен смертный и слаб».
(И тихий, но внятный услышала храп.)

«Ну что же! Как может, так тот и живет», —
сказала она, улыбнувшись понятно,
вздохнула тихонько и пухлый живот
укрыла ему уголочком халата.
Да, мертвая птица, друзья, никогда
не вылетит больше уже из гнезда.

Крошатся в лужах фонари.
Знакомый адрес повтори.
Застонут доски под ногой, —
к другой идешь, совсем к другой
(а сам ты разве не другой?).

В кармане звякают ключи,
ботинок в кухню простучит.
Поет пружина на дверях, —
Жек-Жек, ты, кажется, дурак
(улыбка дрогнет на губах).

Пойми нерадостную связь
со всем, что хочешь оторвать.
Сугроб обнимет твой сапог, —
ну как, ты меньше одинок?
(Ты вроде сделал все, что мог.)

На ленту памяти мотай,
потом кому-нибудь отдай,
хотя бы — собственной жене,
как случай где-то в стороне.
(«…В чужой, далекой стороне…»)

Июнь. Четвертый час в окне.
Все спит. На улице — погода.
Поскольку не было захода,
то и восхода тоже нет.

Я удивляться перестал
наличию той странной силы,
что в девять с ног меня свалила
и усадила в три за стол.