Александр Милитарёв - Охота за древом

Каркас сначала тронет ржа —
одно звено в цепи —
и сеть паук начнет плести,
душа покуда спит.

Паденье — медленный процесс
(план дьявольский умен).
За так не подпадешь под пресс —
под тления закон.

Мне тесен кокон, тускл цвет, (1099)
мне нужен воздух, свет,
зародыш крылышек моих
покров мой ветхий рвет.

Мощь хрупких бабочкиных крыл —
порыв к полету сам:
от тяготенья луговин
взлет легкий к небесам.

Я этот код должна взломать —
прочесть, понять намек,
чтоб хоть к исходу размотать
божественный клубок.

The last Night that She lived (1100)
It was a Common Night
Except the Dying — this to Us
Made Nature different

We noticed smallest things —
Things overlooked before
By this great light upon our Minds
Italicized — as «twere.

As We went out and in
Between Her final Room
And Rooms were Those to be alive
Tomorrow were, a Blame

That Others could exist
While She must finish quite
A Jealousy for Her arose
So nearly infinite —

We waited while She passed —
It was a narrow time —
Too jostled were Our Souls to speak
At length the notice came.

She mentioned, and forgot —
Then lightly as a Reed
Bent to the Water, struggled scarce —
Consented, and was dead —

And We — We placed the Hair —
And drew the Head erect —
And then an awful leisure was
Belief to regulate —

Была та ночь как ночь (1100) —
последняя ее,
всем, кроме смерти. А для нас —
другое бытие.

Все мелочи, нюанс,
что незаметен был,
в том резком свете в души нам
курсивом в тексте бил.

Вот комната ее
последняя, а там
те комнаты, где жить живым
как бы виновным — нам.

Что без нее нам быть —
в том даже не печаль,
скорее зависть в нас жила
к ней, уходящей вдаль.

Стояла тишина.
Душа в нас замерла.
Мы ждали траурную весть,
и вот она пришла.

Последние слова
сменило забытье.
Тростник склонился, задрожав,
к воде — и нет ее.

Придав пристойный вид кудрям,
осанку голове,
мы скорбный отдых обрели —
экзамен наших вер.

We do not know the time we lose (1106) —
The awful moment is
And takes its fundamental place
Among the certainties —

A firm appearance still inflates
The card — the chance — the friend —
The spectre of solidities
Whose substances are sand —

The largest Fire ever known (1114)
Occurs each Afternoon —
Discovered is without surprise
Proceeds without concern —
Consumes and no report to men
An Occidental Town,
Rebuilt another morning
To be burned down again.

Внезапен и неведом час (1106)
утраты: ужас в том,
что как хозяин входит он
в надежный прочный дом.
Нам карты — в руки, друг — навек,
и крепок он пока —
незыблемый редут наш из
зыбучего песка.

Крупнейший на земле пожар (1114)
пылает каждый день,
а людям хоть бы что: его
тушить пожарным лень.
На западе в вечерний час
никто в набат не бьет.
и завтра будет на заре
им весь восток объят.

The Life we have is very great. (1162)
The Life that we shall see
Surpasses it, we know, because
It is Infinity.
But when all Space has been beheld
And all Dominion shown
The smallest Human Heart’s extent
Reduces it to none.

Is Heaven a Physician? (1270)
They say that He can heal —
But Medicine Posthumous
Is unavailable —
Is Heaven an Exchequer?
They speak of what we owe —
But that negotiation
I’m not a Party to.

Та жизнь, что нам дана, длинна, (1162)
та, что за ней, длинней.
Нам это ясно из того,
что вечность — имя ей.
Когда ж откроют нам миры,
покажут горний свет,
и для мельчайших из сердец
та жизнь сойдет на нет.

Бог, говорят мне, лекарь (1270) —
целит все раны Он.
Но медицина мертвых,
по мне, оксюморон.
Бог — казначей, твердят мне,
И Он нам спишет долг.
Но только без меня вы
ведите этот торг.

From fairest creatures we desire increase, (1)
That thereby beauty’s rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory:
But thou, contracted to thine own bright eyes,
Feed’st thy light’s flame with self-substantial fuel,
Making a famine where abundance lies,
Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.
Thou that art now the world’s fresh ornament
And only herald to the gaudy spring,
Within thine own bud buriest thy content,
And, tender churl, mak’st waste in niggarding:
Pity the world, or else this glutton be,
To eat the world’s due, by the grave and thee.