Александр Милитарёв - Охота за древом

My dog lay dead five days without a grave
In the thick of summer, hid in a clump of pine
And a jungle of grass and honeysuckle-vine.
I who had loved him while he kept alive

Went only close enough to where he was
To sniff the heavy honeysuckle-smell
Twined with another odor heavier still
And hear the files’ intolerable buzz.

Well, I was ten and very much afraid.
In my kind world the dead were out of range
And I could not forgive the sad or strange
In beast or man. My father took the spade

And buried him. Last night I saw the grass
Slowly divide (it was the same scene
But now it glowed a fierce and mortal green)
And saw the dog emerging. I confess
I felt afraid again, but still he came
In the carnal sun, clothed in a hymn of flies,
And death was breeding in his lively eyes.
I started in to cry and call his name,

Asking forgiveness of his tongueless head.
…I dreamt the past was never past redeeming:
But whether this was false or honest dreaming
I beg death’s pardon now. And mourn the dead.

Мой пес, когда издох, пять дней лежал
в разгаре лета на сухом песке
средь жимолости в старом сосняке.
И я, любивший пса, пока он жил,

тайком на это место прибегал
вдыхать тяжелый жимолостный дух
и новый, тяжелей и горше всех,
да слушать мух невыносимый гул.

Ну, что ж, я был напуган, слаб и мал,
смерть не входила в детский мой мирок.
Угрюмость, странность я простить не мог
ни людям, ни зверям. Лопату взял

отец и пса зарыл. Но прошлой ночью
я видел, как раздалась на мгновенье
трава, мерцая прозеленью тленья,
и пес восстал. Я видел все воочию.

Так страшно было мне! А он вставал
в кровавом солнце, в жирном нимбе мух,
и смерть росла в его живых глазах.
И плакал я, и пса по кличке звал,

пред ним, немым, замаливал вину.
У прошлого, я думал, нету зренья.
Сон в руку был. У смерти я прощенья
прошу теперь. И мертвых хороню.

The man who married Magdalene
Had not forgiven her.
God might pardon every sin…
Love is no pardoner.

Her hands were hollow, pale, and blue,
Her mouth like watered wine.
He watched to see if she were true
And waited for a sign.

It was old harlotry, he guessed,
That drained her strength away,
So gladly for the dark she dressed,
So sadly for the day.

Their quarrels made her dull and weak
And soon a man might fit
A penny in the hollow cheek
And never notice it.
At last, as they exhausted slept,
Death granted the divorce,
And nakedly the woman leapt
Upon that narrow horse.

But when he woke and woke alone
He wept and would deny
The loose behavior of the bone
And the immodest thigh.

Кто Магдалину в жены взял,
простить ее не смог.
Был грех ее для Бога мал,
но человек — не Бог.

Руки увядшей синева,
и рот — вино с водой.
Он мерил жесты и слова
той, давнею, виной.

На что здоровье извела!
Ведь видно: ввечеру
так празднично на люди шла,
так грустно — поутру.

Покорней стала и слабей
от слез, и вскоре б мог
он невзначай по драхме ей
вложить в провалы щек.

Но смерть с разводом помогла,
и раз, в исходе дня,
скользнула женщина, нага,
на узкий круп коня.

Проснулся он и понял вдруг
и плакал до утра
над наготой невинных рук
и детского бедра.

This one was put in a jacket,
This one was sent home,
This one was given bread and meat
But would eat none,
And this one cried No No No No
All day long.

This one looked at the window
As though it were a wall,
This one saw things that were not there,
This one things that were,
And this one cried No No No No
All day long.

This one thought himself a bird,
This one a dog,
And this one thought himself a man,
An ordinary man,
And cried and cried No No No No
All day long.

На этого надели смирительную рубашку,
того выписали совсем,
тому дали мясо и хлеб,
но он не ел,
а вот этот кричал НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ
весь день.

Тот уставился на окно,
так, как будто это стена,
тому мерещилось то, чего нет,
а этому — то, что есть,
а вот этот кричал НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ
весь день.

Этот думал, что он собака,
тот — что он птичка,
а вот этот думал, что он человек —
такой же как все,
и кричал НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ
весь день.

A little East of Jordan (59),
Evangelists record,
A Gymnast and an Angel
Did wrestle long and hard —

Till morning touching mountain —
And Jacob, waxing strong,
The Angel begged permission
To Breakfast — to return —

«Not so», said cunning Jacob!
«I will not let thee go
Except thou bless me» — Stranger!
The which exceeded to —