Санта Монтефиоре - Найти тебя

Когда солнце склонилось к закату, поезд, скрипя на рельсах, остановился. Усталые Уэйни и Селестрия сошли на маленькую платформу. Теперь им осталось преодолеть по проселочной дороге всего лишь несколько миль, отделяющих их от конечного пункта столь утомительного путешествия. Они радостно вдохнули воздух, наполненный запахом сосны, и понемногу стали приходить в себя. После монотонного грохота колес тишина действовала успокаивающе, а легкий бриз, подувший с моря, стал настоящим чудом, ниспосланным свыше и принесшим их телам долгожданную прохладу, которой так недоставало в купе. Селестрия потянулась, любуясь симпатичной голубой пташкой, которая с интересом следила за ними с верхушки рожкового дерева. Вот какой цвет подошел бы для ее кардигана!

Их внимание привлек невысокий коренастый мужчина в берете и жилете, который направился к ним уверенной походкой. Он поприветствовал их на итальянском языке, так очаровательно при этом улыбаясь, что миссис Уэйнбридж снова лишилась дара речи. Сияющие голубые глаза скрывали его преклонный возраст. Они сверкали, как турмалины в сплаве горной породы, и солнечный свет отражался в них искорками одновременно искреннего и веселого задора.

— Я от госпожи Гансии, хозяйки монастыря Санта Мария дель Маре, — сказал он голосом мягким и легким, как мука.

— Я не говорю на вашем языке, — ответила Селестрия на ломаном итальянском, прибегая также к своему французскому, который когда-то учила, и делая ударение на последнем слоге каждого слова. Мужчина усмехнулся и энергично закивал головой.

— Меня зовут Нуззо, — представился он, приложив руку к груди и так старательно выговаривая свое имя, будто перед ним стояла пара тугих на ухо людей.

— Привет, Нуззо, — весело сказала Селестрия. — Я мисс Монтегю, а это миссис Уэйнбридж.

Нуззо неодобрительно нахмурил брови, чем-то напоминающие перышки птиц. Он мельком взглянул на молчаливую миссис Уэйнбридж, и вдруг выражение его глаз сменилось сочувствием. От усталости лицо пожилой женщины приобрело сероватый оттенок. Он что-то быстро произнес на непонятном языке, затем наклонился, чтобы поднять их ручную кладь. У миссис Уэйнбридж из вещей был лишь один маленький чемоданчик, Селестрия же взяла с собой три темно-синих чемодана на колесиках, облепленных наклейками. Нуззо сделал три ходки, и ни разу его не покинуло веселое расположение духа.

Селестрия очень удивилась, узнав, что они будут ехать в повозке, запряженной лошадью. Это выносливое животное терпеливо стояло под лучами вечернего солнца, то и дело встряхивая головой и тщетно пытаясь избавиться от назойливых мух, жужжащих над ним. Сложив вещи в кучу на заднее сиденье, он жестом пригласил дам подняться в коляску. Миссис Уэйнбридж такое средство передвижения оставило равнодушной — оно было знакомо ей с детства. Она оперлась на руку мужчины, помешкав минуту перед тем, как сделать первый шаг, — ведь уставшие ноги могли и не послушаться. Нуззо подбадривал ее словами, смысла которых она совершенно не поняла, но его голос звучал так мягко и убедительно, а улыбка настолько располагала к себе, что Уэйни вся зарделась и живо вскочила внутрь. Селестрия была в ужасе. Перед ней стояло жалкое подобие дедушкиного шикарного красного «бентли». И как будто в ответ на ее заносчивые мысли, лошадь вдруг подняла хвост и выпустила вонючие газы.

— О боже! — воскликнула Селестрия, испытывая невероятное отвращение. — Я ведь исколесила пол-Италии не для того, чтобы увидеть это! Худшего места на планете, наверное, не сыскать, Уэйни, — сказала она, размахивая перед носом рукой.

— А мне кажется, что здесь очень красиво, — возразила миссис Уэйнбридж. — И если это нельзя назвать раем на земле, то что тогда можно? — Нуззо взял поводья, и лошадь медленно тронулась с места, ступая по пыльной дороге. — Я в жизни не видела ничего более прекрасного! — Уэйни смотрела на широкую сутулую спину кучера, управлявшего повозкой. Его белые рукава были закатаны, так что видны были сильные загорелые руки, а из-под берета выглядывали пучки тронутых сединой волос. Присутствие этого мужчины вдруг вызвало у нее удивительный прилив радости.

Продолжая свой путь по побережью, они молча созерцали открывшийся их взору дикий засушливый район Апулии. Он даже отдаленно не напоминал зеленые холмы, покрытые буйной растительностью, так хорошо знакомые им по открыткам с окрестностями Тосканы. Перед ними лежала относительно ровная местность, усеянная белыми камнями, где паслись стада овец, основным кормом которых была трава да листья диких каперсовых кустов. Осыпающиеся каменные стены, делившие эту землю на участки, напомнили Селестрии Корнуолл, однако запахи чабреца и розмарина, слившиеся воедино, казались более экзотическими. Внизу отвесные меловые скалы уходили в сверкающее бирюзовое море, берега которого распростерлись на многие километры до Албании. На их вершинах стояли древние наблюдательные башни-исполины, когда-то предупреждавшие жителей о вторжении неприятеля, а сейчас превратившиеся в бесполезные, всеми покинутые развалины. Они проезжали по маленьким деревням с домами из песчаника, имевшими ровные крыши и железные балконы, где бродячие собаки рыскали по вымощенным крупной галькой улицам, украшенным выстроившимися в ряд тенистыми соснами и вишневыми деревьями. Старухи в черных одеждах стояли в дверях, а пожилые мужчины в беретах до вечера, пока тени не становились длиннее в лучах уходящего за горизонт солнца, просиживали на скамейках в деревенских сквериках, выпуская сигаретный дым, а вместе с ним и все старые печали. Серые оливковые рощи росли на высушенной жарой, непригодной для возделывания земле, по которой свободно бродили козы, и здесь же играли дети, не обращая внимания на призывы матерей возвращаться домой и ложиться спать.