Санта Монтефиоре - Соната незабудки

— Какой глупый способ умереть, — сказала она. — Совсем как тот фазан, который однажды влетел в кухню. Я обнаружила его жарящимся вместе с цыпленком. Конечно, если бы он предварительно освободился от перьев, то стал бы приятным сюрпризом.

Сесил заинтересованно посмотрел на сестру. Сисли никогда прежде не казалась ему такой чужой. Когда позже он познакомился с Марселем, который соизволил спуститься к ужину со своего чердака, он понял, почему она изменилась. А еще пару часов спустя, глядя на себя в зеркало, осознал, что тоже изменился, и не в лучшую сторону.

Он лег в постель вместе с супругой. Они долго молчали, вглядываясь в темноту и в свое будущее, которое теперь казалось пугающе неопределенным.

— Я воспитывался в таком же старом доме, — сказал он. — Мы играли в прятки, хотя папа почему-то называл эту игру «Коки Олли». Дом представлял собой лабиринт из коридоров и крохотных комнат. Это было великолепное место для «Коки Олли». Можно было исчезнуть на несколько часов, и никто тебя не мог найти. — Он хотел добавить, что Луис часто так умело прятался, что его продолжали искать еще долго после того, как игра заканчивалась. Потом они успокаивались и просто забывали о нем, пока он сам не возвращался, голодный и сонный, пропустив ужин и время отхода ко сну. Но он не хотел, чтобы Одри думала о Луисе. Теперь это осталось в прошлом. Он взял ее руку и вспомнил, что она сказала в церкви. Она не отдернула руку.

— Расскажи мне о своем детстве, Сесил, — прошептала она.

Вспоминая вслух яркие события своего прошлого, Сесил вдруг почувствовал, что она придвигается ближе и ближе, пока их тела не прижались друг к другу крепко, как на заре их совместной жизни. По мере того, как Одри стала дарить его знаками своей любви, доверие Сесила к жене росло. Он вдруг вспомнил о том, каким он был когда-то, и с исступленной решимостью поклялся снова возродить в себе прежнего Сесила. Того, кто по-прежнему жил в его душе, под осколками образа великолепного солдата. Он вдруг услышал отдаленное эхо всеобщего восхищения и похвал, которыми вознаграждали его близкие за проявленный на войне героизм, и понял, что пробуждение от долгой зимней спячки не заставит себя ждать.

Сесил повернулся и поцеловал жену. Одри, ошеломленная его нежностью, минуту лежала не двигаясь. Но под его ласками она понемногу оттаяла, а затем наконец-то перестала сопротивляться чувствам — обвила руками его шею и снова стала его супругой. Своей любовью он напомнил ей, почему она все-таки вышла за него замуж и за что полюбила. Он занимался с ней любовью, обнимая бережно, как самую большую драгоценность, — мужчина, который, несмотря на пережитые боль и унижение, не позволил обидам разрушить свою любовь. Сесил верил, что, если он поставит Одри перед выбором — он или другой мужчина, это чувство безвозвратно исчезнет. Интуиция его не подвела.

— Я больше не люблю тебя, — заявила Алисия Флориену.

Она наблюдала, как его лицо становится серым. Он не поверил услышанному. Кровь прилила к ушам, щеки побледнели. Как же так? Он уже собрался сделать ей предложение.

Окончив школу, Леонора стала работать у тети Сисли. В обмен на работу в саду та обеспечивала ее жильем и пищей. Родители купили дом в маленькой деревушке у моря в двадцати минутах ходьбы, но она решила жить у тетушки. Алисия провела год в Швейцарии — научилась кататься на лыжах, говорить по-французски и отточила искусство соблазнять мужчин, так как опыта, приобретенного в любовных баталиях с Флориеном в сарае, ей показалось недостаточно. В Моргес приезжали учиться богатые красивые мужчины со всей планеты, и их умы были заняты не только алгеброй…

Флориен ждал. Он терзался своей страстью, мало говорил и почти не улыбался. Даже Леонора не могла достучаться до него. Ее сердце обливалось кровью. Она видела, как Флориен угасает, а его карие цыганские глаза ищут в ней черты Алисии, которая постоянно занимала его мысли, оплетая своими темными чарами. Она притворялась, что не обижается, когда он не замечает ее или когда срывается без причины, но по вечерам лежала в кровати, свернувшись клубочком, и, как собака, зализывала свои раны. Она знала, что должна отступить или уехать куда-нибудь, где ничто не будет напоминать о том, что ее отвергли, но не могла. Пусть она не любима, но она может общаться с ним, а это лучше, чем жить, не видя его.

Ей очень хотелось поговорить с мамой о своих терзаниях, но она думала, что та не поймет ее. Одри, похоже, никогда так не любила, не испытывала такой страсти, и, кроме того, уже много лет Леонора не доверяла ей никаких тайн. Ниточки привязанности между ними теперь не были такими крепкими, как раньше. Грейс заняла ее место.