Санта Монтефиоре - Шкатулка с бабочкой

— В Англию, — хмуро сказала Федерика.

Элен содрогнулась, получив доказательство того, что дочь слышала их разговор полностью.

— Да, в Англию, — подтвердила она. — Тебе очень понравится эта страна. Мы будем жить в прекрасном городе у самого моря. Там над берегом летают большие красивые чайки, а среди скал полно крабов и креветок. Ты сможешь рыбачить с дедушкой, а бабушка поедет с тобой на ярмарку. Там есть много разрушенных замков, которые можно исследовать, и тебя ждут новые друзья.

— А я когда-нибудь еще увижу Абуэлито и Абуэлиту? — спросила девочка упавшим голосом.

— Конечно, увидишь. И они, и папа будут приезжать и навещать нас. Но только у нас будет другой дом, а мы будем разговаривать не на испанском, а на английском языке. Мы будем жить с бабушкой и дедушкой, так что они постоянно будут с нами.

— А я могу взять с собой шкатулку с бабочкой?

— Ну конечно можешь, дорогая. Ты можешь взять все, что только захочешь.

— Я больше не увижу Расту, — сказала она растерянно. — Кто же будет с ним гулять?

— Кто-нибудь найдется. Не беспокойся.

— Но он снова начнет лаять.

— Возможно, мы купим тебе собственную собаку. Как ты на это смотришь? — предложила Элен, в отчаянии готовая ради своего ребенка пойти даже на такую жертву.

Федерика села и рукой вытерла нос. Ее глаза широко раскрылись от возбуждения.

— Я смогу иметь свою собственную собаку? — спросила она. Теперь упоминание об Англии не казалось ее таким уж плохим.

— Да. У тебя будет собственная собака, — подтвердила Элен, чувствуя облегчение при виде снова улыбающейся Федерики.

— Когда мы едем в Англию? — спросила та.

— Как только дома упакуем все вещи.

— Могу я пойти и сказать Абуэлите, что у меня будет своя собака? — спросила она, сползая с колен матери.

— Я пойду с тобой. Но только вначале оденься и разбуди Хэла.

Когда Рамон вышел на террасу, Элен, Федерика, Хэл и его родители уже завтракали за столом. Его взгляд перескакивал с одного из присутствующих на другого, поскольку он предполагал, что жена все им рассказала. Федерика настороженно следила за ним из-за чашки с шоколадным молоком. Хэл, как обычно, болтал, будто ничего не случилось. Рамон сел возле матери и стал ждать, пока кто-нибудь не заговорит.

— Феде сказала мне, что, когда она приедет в Англию, у нее будет собственная собака, — сообщила Мариана, улыбнувшись, хотя в ее глазах застыло напряжение. Стоило ей только представить, как они уезжают, ее зрение затуманивалось страданием.

— Вот как, Феде? Это превосходно, — произнес он как ни в чем не бывало. — Как ты собираешься ее назвать?

— Раста, — ответила она, не глядя в его сторону. Рамон ощутил укол в сердце.

— А почему у меня не будет собаки? — Глядя на мать, Хэл захныкал.

— Ты тоже сможешь играть с Растой, — сказала та устало, стараясь, чтобы ее голос звучал радостно, но единственное, что ей сейчас хотелось сделать, — это спрятаться и вволю поплакать.

— Я хочу кролика, — заявил Хэл. — В Англии есть кролики?

— Если у тебя появится кролик, то Раста может его съесть, Хэл, — беззлобно сообщила Федерика.

— Лидия не любит собак, так что Феде придется оставить Расту в Англии, когда мы возвратимся, — сказал Хэл, взяв свою кружку обеими руками и принимаясь за шоколадное молоко.

Рамон и Элен встретились взглядами и надолго застыли, беспомощно глядя друг на друга. У Элен не хватило храбрости сказать Хэлу, что они уже никогда не вернутся обратно.

Когда на террасе появилась Эстелла, бледная и пристыженная, Рамон понял, что Элен никому не рассказала о его измене, поскольку Мариана прокомментировала ее появление с тем же любопытством, которое она продемонстрировала накануне.

— О Боже. Похоже, что у Эстеллы начались боевые действия с любовником. Что-то она выглядит не очень счастливой, — отметила она, потягивая свой кофе.

— Ничего, переживет, — равнодушным тоном произнес Игнасио.

— Конечно, переживет — согласилась Элен, не глядя на Рамона. — Некоторые мужчины совершенно не стоят слез, — едко добавила она.

Эстелла вернулась в кухню и снова ударилась в слезы стыда и жалости к себе. Она вспомнила лицо сеньоры Элен, искаженное яростью, и то, как та неподвижно, как изваяние Девы Марии, стояла у кровати. Дон Рамон теперь больше никогда не станет с ней общаться. Все в воле небес, но сейчас Бог точно наказал ее. Она просила всего одну ночь, а получила гораздо больше. Но этого оказалось недостаточно. Она полюбила его, зная, что не должна была этого делать. Он не был человеком из ее мира, а классовые различия между ними были столь же велики, как и суровы. Но ее сердце не знало границ и томилось без него.